Когда я начинала работать над этой книгой, один из моих сыновей пригласил к нам друга. Увидев его мать, которая привезла мальчика — раньше с ней никогда не встречалась, — я пригласила ее зайти. Когда она села за стол на кухне, я предложила ей напитки, и тут она меня узнала.

— Ах, боже мой! — воскликнула она. — Это вы!

Я улыбнулась и кивнула. Такое со мной уже случалось.

Я сразу поняла, что моей собеседнице не по себе. Она упорно отводила взгляд, как будто не знала, что сказать. На какое-то время мое положение жертвы сексуального насилия висело в воздухе между нами. Потом она добродушно сказала:

— Все нормально. Мы не обязаны об этом говорить. Наверное, вам это неудобно.

Я продолжала улыбаться, хотя внутри почувствовала укол, как много раз прежде: почему мне должно быть стыдно?! Я была ребенком, когда взрослые применили ко мне насилие.

— О неудобстве речи нет, — возразила я. — И говорить об этом стоит. Потому что, если мы не будем вести такие разговоры, то же самое будет повторяться снова и снова. — Мне не хотелось ее поучать, и я пригласила ее как-нибудь вместе выпить — в таком месте, где дети не будут нас слышать.

Торговля людьми не должна быть тайной, о которой шепчутся или вовсе не говорят. Это ужасное преступление, калечащее пострадавших, и о торговле людьми надо говорить, если мы хотим положить ей конец. Отчасти поэтому я написала книгу, стараясь на каждой странице быть совершенно искренней. Да, я совершила в жизни много ошибок; были моменты, которыми я не горжусь. Но я не позволяю своим человеческим изъянам мешать мне рассказывать о себе. Когда мы с моей литсотрудницей заканчивали книгу, она прислала мне высказывание Хелен Рознер, которое показалось мне верным: «Мемуары — это искусство зажечь свет за спиной, высветить стежки вашей жизни, чтобы увидеть, как она была сделана». Именно это я пытаюсь сделать: изучить свою жизнь в надежде дестигматизировать переживания жертв насилия. Потому что, только говоря об этом вслух, мы способны заставить действовать себя и других.

К сожалению, несмотря на все случившееся, требуется больше действий. Гораздо больше. Некоторые по-прежнему считают Эпштейна аномалией, чем-то ненормальным. Те, кто так считает, ошибается. Хотя из-за одного количества жертв Эпштейна можно поместить в отдельный класс, ненормальным он не был. Его отношение к женщинам и девочкам — как к игрушкам, которые можно использовать и выбросить, — не является чем-то необычным для многих влиятельных мужчин, которые считают себя выше закона. И многие из этих мужчин по-прежнему живут обычной жизнью и наслаждаются преимуществами своей власти.

Не заблуждайтесь из-за слов тех представителей круга Эпштейна, которые уверяют, будто они не знали, что творил Эпштейн. Все, кто проводил с Эпштейном более или менее длительное время, прекрасно видели, как он трогал девочек. Вы бы не позволили постороннему старику так прикасаться к вашей дочери! Они могут говорить, будто не знали, что он насиловал детей. Но ведь они не были слепыми! (Я уже не говорю о том, что многие видные люди продолжали общаться с ним даже после того, как его осудили.)

Эпштейн предлагал многим мужчинам в своем окружении секс с женщинами, которых поставляли он и Максвелл, — как с женщинами, так и с девочками. Я знаю, потому что сама это пережила. Но даже мужчины, которые не пользовались услугами, любезно предлагаемыми Эпштейном, видели фото обнаженных девочек на стенах в его домах, голых девочек на островах и у его бассейнов. Эпштейн не только не скрывал, что там творилось. Он злорадствовал, заставляя других на все смотреть. Потому что он мог. И многие смотрели — ученые, сборщики средств для благотворительных фондов университетов «Лиги Плюща» и других известных учреждений, титаны промышленности. Они все видели, и им было все равно.

Эпштейн мертв, а как же атмосфера, позволявшая ему творить все, что он хотел? Да, движение #МеТоо привело к тому, что ряд видных деятелей лишились работы. Кто-то сел за решетку. Но торжество справедливости в ряде громких дел не означает, что мы разрешили более крупную проблему: культуру, которая внушает девочкам, что их главная ценность — привлекательность для мужчин; культуру, которая внушает мужчинам, что молодые девочки идеальны — чем младше, как говорил Эпштейн, тем лучше. Я не утверждаю, что подобные культурные тренды заставляют большинство мужчин развращать детей. Но я считаю: именно из-за такого подхода многие предпочитают сквозь пальцы смотреть на развратников, которые не скрывают своих пороков.

В то время, когда я записывала историю своего общения с Эпштейном и Максвелл, произошло многое, из-за чего они по-прежнему оставались в центре внимания. Например, продажа недвижимости Эпштейна. Его дом в Палм-Бич был продан застройщику за 18,5 миллиона долларов. Его снесли, а квартал реконструировали; дома 358 по Эль-Брилло-Уэй уже не будет. Особняк Эпштейна на Манхэттене продали за 51 миллион долларов. Два его острова в Карибском море продали за 60 миллионов долларов — примерно вполовину дешевле, чем они стоили год назад. Покупатель собирается построить там курорт на 25 номеров.

Ранчо в Нью-Мексико, которое в июле 2021 года предлагалось за 27,5 миллиона долларов, в августе 2023 года продано анонимному покупателю за сумму, оставшуюся тайной. А совсем недавно парижская квартира Эпштейна досталась болгарскому инвестору за 8,2 миллиона фунтов. Деньги, полученные в результате этих сделок, пошли на счет фонда, который призван компенсировать ущерб жертвам Эпштейна.

Как и ожидалось, Максвелл, которая сидит в женской тюрьме с самым мягким режимом в Таллахасси (Флорида), подала апелляцию. (В августе 2024 года в апелляции было отказано.) Кроме того, в одном интервью, данном из тюрьмы, она повторила ложь, согласно которой фото, на котором Эпштейн снял принца Эндрю и меня, — фальшивка. В ответ Майкл Томас, новозеландский фотограф, который посетил меня в Австралии еще в 2011 году и скопировал оригинальный снимок спереди и сзади, авторитетно заявил:

— Фото не фальшивка и никогда ею не было.

Не все мужчины чудовища.

После того как я заключила мировое соглашение с Аланом Дершовицем, в разных СМИ выдвигали предположение, что принц Эндрю, возможно, попытается опротестовать наше с ним соглашение. Так, лондонская «Сан» сообщала, что опозоренный член королевской семьи консультируется с американскими адвокатами и надеется «на отзыв иска или даже на извинение». В ответ Дэвид Бойс дал подробное интервью «Дейли мейл».

— Если они желают расторгнуть соглашение, — сказал он, — им достаточно всего лишь позвонить и позволить мне провести допрос Эндрю под присягой на досудебной стадии и передать дело в суд. — До последнего времени Бойс таких звонков не получал.

Тем временем принцу Эндрю позволили присутствовать на коронации короля Карла III в мае 2023 года, но из-за отсутствия официального статуса ему отвели место в третьем ряду. На Трафальгарской площади сотни протестующих антимонархистов стояли в толпе тех, кто поддерживал короля, и ждали коронационную процессию. Я с радостью читала плакаты, которые они принесли с собой. Многие держали плакаты с надписью: «Не мой король», а один протестующий поднял большой, написанный от руки баннер с надписью: «Господи, храни Вирджинию Джуффре».

Различные связанные с Эпштейном судебные процессы продолжаются по сей день. В марте 2023 года суд постановил: двум банкам, в которых Эпштейн был клиентом несколько лет — Deutsche Bank и JP Morgan Chase, — придется столкнуться с судебными исками, подразумевая, что банки получали прибыль от деятельности Эпштейна, связанной с торговлей людьми. Оба банка вскоре пошли на предварительные соглашения, пообещав выплатить примерно 75 и 290 миллионов долларов соответственно сорока с лишним пострадавшим, которые говорили, что банки способствовали насилию Эпштейна над ними. (Я была среди истцов по коллективному иску к JP Morgan.) Кроме того, банк JP Morgan Chase урегулировал иск, поданный Американскими Виргинскими островами, согласившись пойти на «значительные финансовые обязательства» для борьбы с торговлей людьми, а также на выплату в размере 75 миллионов долларов. Иск предполагал, что Джее Стейли, бывший глава банка, «мог быть замешан в операциях Эпштейна, связанных с торговлей людьми». Судя по материалам дела, Эпштейн делился со Стейли фотографиями молодых женщин, и они писали друг другу электронные письма, в которых пользовались кодовыми словами, основанными на персонажах Диснея.

«Было забавно. Передавай привет Белоснежке», — писал в июле 2010 года Стейли, которому тогда было пятьдесят три года, Эпштейну.

«Кого хочешь в следующий раз?» — отвечал Эпштейн, которому тогда было пятьдесят семь лет.

«Красавицу и Чудовище», — писал Стейли, на что Эпштейн отвечал: «Одна половина точно доступна».

Нетрудно представить, что имел в виду Эпштейн, — у него было много «красавиц» наготове.

* * *

Позавчера я везла Элли на волейбольную тренировку. Дотянувшись до стереосистемы, она нашла песню под названием «I'm Mad at Disney» («Злюсь на Диснея») в исполнении Салем Илезе.

— Мама, ты должна это послушать, — сказала она, нажимая кнопку «Воспроизведение».

«Я злюсь на Диснея, Диснея, / Они обманули, обманули меня, / Заставили загадать желание на падающую звезду», — во все горло подпевала Элли, заглушая музыку. Она знает все слова песни.

«Моя бабушка-фея предупреждала меня, / Что история Золушки / окончилась тяжелым разводом, — пела она. — Принц не спит, когда / Везет Спящую красавицу в мотель на белом коне». Элли покосилась на меня. В тринадцать лет она знает куда больше, чем дает понять. В детстве я много раз пересматривала «Золушку» и усвоила оттуда многое из того, что научило меня женственности и тому, как выглядит счастье для девочки. Незадолго до рождения Элли я пошла в бутик для новорожденных и сказала, что мне нужно «все для принцессы».

Но сейчас, став матерью подростков, я высоко ценю то, что моя дочь гораздо скептичнее, чем я, относится к требованиям и стереотипам, какие выдвигает общество по отношению к девочкам всех возрастов.

По-прежнему девочек призывают быть «хорошими». В своей книге мне меньше всего хочется давить на кого-то, особенно на жертв насилия. Я много пишу о храбрости, потому что восхищаюсь людьми, которые делают то, что правильно, даже когда за это приходится дорого платить. Но я хочу выразиться совершенно ясно: хотя нам нужно быть храбрыми, называя наших обидчиков, мы также должны уметь защищаться. Возможно, вы заметили: хотя в своей книге я называю имена некоторых мужчин, которым меня продавали, я упомянула далеко не всех. Отчасти дело в том, что некоторых имен я по-прежнему не знаю. Вместе с тем есть мужчины, называть которых по имени я боюсь. Например, я боюсь человека, который зверски изнасиловал меня ближе к концу моего времени, проведенного с Эпштейном и Максвелл. В документах для суда я назвала его «бывшим премьер-министром». Я знаю, как его зовут, и он знает, что сделал со мной, хотя, когда его просили прокомментировать мои обвинения, он все отрицал. Я боюсь, что он, если я назову его имя, попробует причинить мне вред.

Другие мужчины, которым меня продавали, намекали, что они воспользуются судебным процессом, чтобы обанкротить меня.

Имя одного из них постоянно всплывает в различных судебных документах. Он уже говорил моим адвокатам: если я обнародую его имя, он задействует свои обширные связи, и мне придется судиться до конца жизни.

Хотя я упоминала его, давая показания под присягой, и назвала его агентам ФБР, боюсь, если снова сделаю это на страницах книги, отвечать за последствия, как эмоциональные, так и финансовые, придется моим близким. Сходные опасения я испытываю по отношению еще к одному человеку, с которым меня много раз заставляли заниматься сексом; я видела, как тот же человек занимался сексом с самим Эпштейном. Мне бы хотелось назвать его на страницах книги. Но тот человек очень богат и весьма влиятелен, и я боюсь, что он тоже может затянуть меня в дорогостоящий и ломающий жизнь судебный процесс.

Мне нелегко дается решение промолчать. В глубине души я хочу громко назвать их имена во всеуслышание — назвать всех, кто использовал меня для секса. Некоторые читатели усомнятся в моем нежелании называть имена многих моих насильников. Если я в самом деле борец за справедливость, почему не иду до конца? Мой ответ прост: хотя я была дочерью, узницей, выжившей и воительницей, сейчас моя самая главная роль в жизни — роль матери. В первую очередь я — мама, и я не стану подвергать опасности моих детей, если это зависит от меня. Может быть, в будущем сумею рассказать о тех мужчинах. Но не сейчас.

У меня есть еще одно важное дело. Нам нужно упростить процедуру привлечения к ответственности тех, кто совершал противоправные действия против личности. Мы с Сигги хотим аннулировать законы, которые ограничивают срок, в течение которого жертвы могут требовать правосудия для своих насильников. Повторяю, в штате Нью-Йорк шагнули вперед, во-первых, увеличив срок давности для детей — жертв сексуального насилия, а затем, в ноябре 2022 года, приняв Закон о взрослых жертвах насилия: годичное «окно», в течение которого люди, подвергшиеся сексуальному нападению во взрослом возрасте, могут подавать гражданские иски против предполагаемых насильников, независимо от того, как давно произошли нападения.

После Закона о правах детей — жертв насилия, когда срок давности увеличили, было подано более 10 тысяч исков, в том числе мой.

В других штатах также происходят перемены. В 2020 году мой родной штат Флорида принял новый закон, получивший название «Закон Донны». Он назван в честь жительницы Орландо Донны Хедрик, которую предположительно изнасиловал бывший школьный учитель в начале 1970-х годов. Этот закон отменял срок давности для преследования случаев сексуального насилия против детей моложе восемнадцати лет. Однако закон относится только к преступлениям, совершенным после 1 июля 2020 года. «Ретроспективного окна» не существует.

На федеральном уровне внесено много изменений в Закон о защите жертв торговли людьми от 2000 года. В 2022 году президент Джо Байден подписал Закон об отмене срока давности для детей, ставших жертвами сексуальной эксплуатации, который аннулировал сроки давности для исков жертв торговли людьми, подающимися несовершеннолетними жертвами сексуального насилия, торговли людьми, принудительного труда и детской порнографии. После того как Байден подписал закон, срок давности отменили еще во многих штатах, а законодатели в других штатах, например в Калифорнии, предложили законопроекты того же характера. (Сейчас в Калифорнии, если насилию подвергли человека в возрасте моложе восемнадцати лет, он должен подать гражданский иск до того, как ему исполнится сорок лет.)

Растет осознание потребностей в переменах. И теперь, когда прошло мое соглашение с принцем Эндрю, я начала медленный процесс превращения моего недавно созданного фонда SOAR в организацию с профессиональным руководством. Я хочу, чтобы мой фонд боролся с торговлей людьми, поддерживая организации, которые занимаются преследованием преступников, защитой потерпевших и профилактикой. Впоследствии я собираюсь учредить гранты, которые помогут представителям общественности лучше распознавать торговлю людьми и способствовать восстановлению жертв насилия. С нетерпением жду получения части денег от Великобритании, чтобы сделать что-то хорошее.

Откровенно говоря, я также нуждаюсь в отдыхе. Заканчивая книгу, я столкнулась со многими неудачами. Я перенесла вторую операцию на сломанной шее, и она по-прежнему причиняет мне сильную боль; врачи считают, что, возможно, понадобится и третье хирургическое вмешательство. И мое психическое здоровье иногда подводит — как наверняка продолжит подводить до конца жизни. В последнее время врачи назначили мне кетаминовую терапию, которая должна помочь справиться с посттравматическим стрессовым расстройством. И все же я пока по-прежнему не могу примириться с тем, что мне просто не будет хорошо. Такова цена серьезной травмы: она буквально подкашивает, а иногда делает тебя своим злейшим врагом. Теперь моя цель — не дать снова взорваться эмоциональной бомбе замедленного действия, которая живет внутри меня, — мои токсичные воспоминания и опустошительные картины того, как мне причиняют боль. Иногда мне бывает трудно стремиться к такой цели. Из хорошего — мы с матерью стали чаще разговаривать по FaceTime. Она впервые попросила у меня прощения за то, что делал со мной отец, когда я была маленькой.

— Я должна была защитить тебя, — сказала она мне со слезами на глазах.

Наконец услышать — и увидеть — ее признание очень важно; это гораздо мощнее, чем мне казалось. И тем не менее я жажду долгосрочного мира.

Недавно на Amazon Prime Video вышел второй из двух документальных фильмов о принце Эндрю: его интервью Эмили Мейтлис с ВВС. Трехсерийный мини-сериал, «Очень королевский скандал», основанный на книге Мейтлис, сосредотачивается главным образом на подготовке к интервью, его ходе и последствиях. Смотря сериал, я узнала кое-что новое (хотя, не скрою, я морщилась, когда продюсеры показывали реальные куски моих интервью и закончили фильм крупным планом моего лица в семнадцатилетнем возрасте). Самое сильное впечатление произвела на меня одна сцена в последней серии. После долгой беседы с принцем Мейтлис восхваляли по всему миру за блестяще проведенное интервью. Но вот она сидит с ноутбуком в затемненной кухне и проигрывает аудиозапись, как интервью берут у нее самой. Сталкер, зацикленный на Мейтлис, перевернул вверх дном ее жизнь до того, как получил восьмилетний тюремный срок. Когда на кухню заходит муж Мейтлис и понимает, что она слушает, он спрашивает, почему.

— Потому что, — отвечает она, — я хотела вспомнить, что значит, когда у тебя берут интервью о чем-то, в чем ты не виновата. Жертвы Эпштейна не были виноваты в том, что с ними случилось. Тем не менее им приходится выступать свидетелями. Знаешь, им по-прежнему приходится демонстрировать свою боль в надежде хоть на какую-то справедливость. Я не говорю, что случившееся со мной даже отдаленно похоже на то, что было с ними. Конечно, все не так. Но бесконечные разговоры о том, что было, понимаешь, воспоминания сами по себе… они очень действуют. Помнишь?

Ее муж кивает. Да, он помнит.

— То же самое справедливо по отношению к любой женщине, которая жаловалась на домогательства, — продолжает Мейтлис, которую играет актриса Рут Уилсон. — Ей всегда приходится подниматься в гору. Всегда грести против течения. Всегда сражаться с невысказанным. Помнишь, как смотрят зрители: «В самом деле? Неужели он и правда?..» Когда брала интервью у принца Эндрю, я надеялась, что мне удастся задать нужные вопросы. Я не знала заранее, как он отреагирует и что скажет. Я столкнулась с надменностью. Он уверен, что ему все должны. Он ничего не может с собой поделать. Понимаешь, есть люди — не знаю, можно ли назвать их вполне здоровыми, — которые заранее считают себя правыми. На первом месте — их желания. Их потребности. Их порывы.

Да, киваю я. Так и есть. На протяжении четырнадцати лет, начиная с 2011 года, я неоднократно говорила миру о том, что со мной творили, надеясь уберечь от страданий других. Как говорит Мейтлис, я демонстрировала свою боль — «бесконечно говорила о ней». Я об этом не жалею, но постоянное повторение и пересказы были очень болезненными и утомительными. С помощью своей книги я надеюсь освободиться от прошлого. Отныне любой, кто пожелает узнать, что случилось, может взять эту книгу и начать читать.

Сегодня я обращаю свой взгляд в будущее. Мне приятно представлять, как все «Выжившие сестры» снова смогут собраться вместе. Перед самым началом пандемии я сняла дом в Аспене и сообщила тем, кому не по карману прилететь туда, что я заплачу за их билеты, если они пожелают присоединиться к нам на выходные. Из-за ковида все отменилось, но я еще думаю возродить наш план. Цель — не разбередить старые раны; с нас этого хватило. Я просто хочу провести несколько беззаботных дней с женщинами, которые понимают меня, как никто другой.

Но больше всего мне хочется быть здесь, со своей семьей. В последние месяцы мы с Робби перешли на более здоровый образ жизни. По моей просьбе он взял обезболивающие, на которые я все больше полагалась, чтобы уменьшить физическую и эмоциональную боль, запер их в сейфе и сменил комбинацию замка. День за днем я как будто постепенно выходила из густого тумана на поляну, где снова смогла видеть. На протяжении многих месяцев муж занимался всеми нашими домашними делами, от покупки продуктов и готовки до уборки и поездок за детьми в школу. Теперь я снова начала рано вставать. Недавно Робби признался, что хочет чаще ходить на тренировки по единоборствам. Я посоветовала ему проводить несколько часов по утрам в спортзале — я смогу готовить детям обеды и возить Элли туда, куда нужно (Алекс и Тайлер уже получили водительские права). Впервые за долгое время муж понял, что может положиться на меня. Вот высшая похвала, на какую я могла надеяться: Робби снова видит во мне не только человека, о котором нужно заботиться, но и своего партнера.

А дети? Алексу восемнадцать; он окончил среднюю школу. Я дразнила его, что не позволю ему съехать из родительского дома, но он планирует жить самостоятельно и, возможно, открыть свое дело. Семнадцатилетний Тайлер учится в продвинутом классе и получил наивысшие баллы рейтинга для поступления в высшие учебные заведения Австралии; он мечтает поступить в университет и стать архитектором. А дочь? Элли самый задиристый подросток, и она каждый день чему-то учит меня. Она записалась на «Австралийскую программу кадетов экстренных служб», где молодых людей обучают навыкам, необходимым для тушения пожаров, борьбы с наводнениями и землетрясениями. Она хочет стать парамедиком — спасать жизни людей — или, может быть, палеонтологом. Как бы там ни было, она хочет научиться водить вертолет. Несмотря на то что я сама в ее возрасте была сорванцом (а может, благодаря этому), я признаю: было время, когда я пыталась направить ее в сторону уроков балета или команды чирлидеров. Элли сказала мне: «Нет, я лучше залезу на крышу и спасу соседскую собаку». Приятно сознавать, что, попав в любое место, мои дети оставят его в лучшем состоянии, чем было до них. О чем еще может мечтать мать?

Иногда я фантазирую, как мы с Элли вместе откроем ферму иппотерапии и будем делать для других то, что когда-то сделала для меня и многих других Рут Менор со своим «Винсеремос». Не так давно мы с Робби купили ферму на участке в сорок акров неподалеку от Перта. Мы уже завели там трех овец и поставили три улья; Робби соорудил настоящий Тадж-Махал вместо курятника. Приезжая туда, я просыпаюсь под смех кукабарры и радуюсь, наблюдая за кенгуру и эму, которые резвятся прямо в нашем палисаднике. Следующий проект Робби: вырыть для меня пруд с островком посередине. После этого мы хотим перестроить сарай, в котором когда-то находился перепелиный инкубатор, в конюшню на четырех лошадей. Возможно, я больше никогда не смогу кататься верхом из-за шеи, и все же не сомневаюсь: близость к лошадям пойдет мне на пользу.

Если вы дочитали книгу до конца, надеюсь, моя история вас тронула — и пригодится, скажем, для того, чтобы найти способы освободиться от плохого окружения, помочь тем, кто попал в беду, или просто поменять мнение о жертвах сексуального насилия. Я искренне верю: каждый из нас способен измениться к лучшему. Надеюсь на мир, в котором хищники наказаны, а не защищены; на мир, в котором к жертвам относятся с сочувствием, а не стыдят их; а влиятельные люди сталкиваются с теми же последствиями, что и все остальные. Кроме того, я хочу жить в таком мире, где преступников ждет больше стыда, чем их жертв, и где жертвы торговли людьми могут смело смотреть в лицо обидчикам, когда будут к тому готовы, сколько бы ни прошло времени. Мы пока не живем в таком мире… Серьезно, где все те видеозаписи, которые ФБР конфисковало из домов Эпштейна? И почему к суду не привлекли других абьюзеров? И все же я верю, что когда-нибудь так и будет. Представляю, что первый шаг уже сделан. Перед своим мысленным взором я вижу девочку, которая обращается за помощью и без труда находит ее. Я вижу и женщину, которая, разобравшись со своей детской болью, понимает: в ее власти предпринять действия против тех, кто причинил ей эту боль. Если моя книга придвинет нас хотя бы на дюйм ближе к такой реальности… если она поможет хотя бы одному человеку… я буду считать, что достигла своей цели.