Мне в хозяйстве определённо не хватало открытой веранды или дощатого настила, чтобы как американские ковбои в кино про Дикий Запад меланхолично сидеть на нём в кресле-качалке.

Ну, может быть, не обязательно сидеть, можно и постоять.

Эта проблема проявилась ранним утром, когда я решил насладиться ароматным кофе, сваренным в турке — на свежем воздухе, глядя на просыпающийся посёлок вокруг.

Но, едва ступив на доски крыльца, я чуть с него не упал, такое оно было крошечное и неудобное. И здесь на меня снизошло внезапное озарение, что нужно построить просторную и уютную веранду.

Конечно же, прозрение само по себе проблему не решило. Крыльцо от этой моей прекрасной и оригинальной идеи удобнее и больше почему-то не стало.

Я вздохнул и стал пить кофе во дворе, привалившись на штакетник. Мир не совершенен, требует ручной доработки.

Посёлок в свете утреннего солнца красив, хоть картину пиши в стиле Шишкина.

Земля и природа готовилась к зиме, к глубокому сну, и мне, как существу, имеющему к этому посёлку и этой земле самое непосредственное отношение, это ощущение нравилось. Это естественный ход вещей, годовой цикл жизни.

Выпив кофе и решив, что когда-нибудь я построю себе веранду или хотя бы настил, приподнятый над землёй, собрался на работу.

Получив на почте от Марии Антоновны очередную порцию корреспонденции, я направился на обход своих владений. Однако в отличие от обычного прохождения маршрута, в этот раз имел скрытую миссию — посещение одного колдухинского жителя.

В руках у меня бумажные документы. Архаизм в эпоху цифры, но именно этот архаизм давал мне пропуск туда, куда не пускали даже участковых. Люди боятся полиции, с отвращением относятся к налоговой, но к почтальону отношение несколько другое. Ведь человека, приносящего вести, пусть даже в виде счетов за электричество, они воспринимают как неизбежную часть мироздания.

И пускали без ордера и пугающих корочек.

Дорога к дому Антона Осоедова шла около облетевших тополей. Тут был край посёлка, в некотором смысле «Камчатка», словно обитатели этой части посёлка хотели, чтобы их оставили в покое. Если это так, то Осоедов был королём этого желания. Среди старшего поколения посёлка про него ходили слухи, что он слегка повёрнут на теме конца света.

Впрочем, в отличие от шизиков, которые бегают в шапочках из фольги и пропагандируют свои идеи, Осоедов ничем таким не выделялся. Помалкивал, ни с кем мыслями из своей головы не делился и не давал окружающим поводов усомниться в его здравомыслии.

Бабки-соседки делали выводы из его поведения, а не молчания. И когда я подъезжал к его дому, признавал, что соседки говорят разумные вещи.

Его дом напоминал не жильё, а фортификационное сооружение, возведённое безумным инженером, ожидающим зомби-апокалипсиса или ядерной зимы. Высокий, уродливый, литой из бетона забор по всему периметру, полностью скрывающий двор. Ворота и калитка выполнена из бурого листового металла. Судя по тому, что ворота висели на восьми петлях, весели они так — будто служили проходом во двор средневекового замка.

Сам дом, приземистый, обложенный красным кирпичом, выглядел как фундаментальный дот, случайно обросший двором и стеной. Слухи ходили разные: про подземную кузню и автономный генератор.

Я заглушил двигатель и вышел. Откуда-то из глубины двора доносился ритмичный, свистящий звук. Вжик. Вжик. Вжик.

Поправил сумку на плече, проверил, лежит ли во внутреннем кармане служебное удостоверение, я постучал в калитку.

— Открыто! — прозвучал голос со двора.

Двор был захламлён, но при этом как-то системно. Это был не мусор, а запасы выживальщика. Штабеля досок, укрытые брезентом, бочки с неизвестным содержимым и масляными потёками, куча металлолома, рассортированного по видам: уголки к уголкам, трубы к трубам.

Хозяин дома Антон Осоедов сидел на пеньке посреди этого склада. Крепкий жилистый мужчина, с плотной неровно стриженной бородой с ранней проседью, взгляд мрачный, исподлобья — тяжёлый, сканирующий.

В довершение картины, в руках он держал топор.

Ну, не такой топоришко, как у туристов или для рубки курочки на кухне. Топо́рище! Хреновина с рукоятью длиной метра полтора, и лезвием, которому больше бы подошло участие в Ледовом побоище.

Сейчас он его точил, методично водил по кромке точильным бруском.

— Антон, добрый день, — поздоровался я.

Как и с большинством жителей посёлка, за эти месяцы я сложил с ним поверхностное знакомство и не раз радовался тому, что Берендей придал мне лёгкое к запоминанию имя.

— Добрый, — басисто, как медведь, протянул Антон. Голос у него был негромкий, тягучий, неспешный, слегка хриплый.

— Я квитанцию Вам привёз.

— Ну, давай, раз уж принёс.

Он протянул руку, забрал квитанцию, пробежал глазами по цифрам. Никаких эмоций. Вероятно, такие мелочи, как коммунальные расходы, деньги, почта, по сравнению с концом света — не могли его впечатлить.

Я перевёл взгляд на машину, стоящую под навесом. Массивный пикап, потрёпанный жизнью кузов, не особенно новый, но ухоженный и исправный.

— Хороший аппарат, — кивнул я на автомобиль. — Не могу определить марку. Американец?

Осоедов хмыкнул, убирая квитанцию в карман засаленной куртки.

— «Гранд Чероки», седьмого года, — ответил он спокойно, словно читал инструкцию. — Движок откапитален, антикорозия, стоит защита от минусовых температур, турбоподогрев, два дополнительных аккумулятора, максимальный протектор, залит арктический антифриз, увеличенный бак.

— Солидно, — оценил я. — Для охоты? Вы охотитесь?

— Я не охочусь, мне зверей убивать жалко, — Антон говорил тоном, от которого по спине шёл холодок.

Конкретно: когда он говорил, что «зверей убивать жалко» звучало это как «а людей не жалко».

— Это так, временный вариант. А вообще я коплю на вездеход «Север». Вот это вещь. Колеса низкого давления, плавает, по болоту идёт как по асфальту. Когда всё рухнет, только на таком и уйдёшь.

— Если всё рухнет… — отреагировал я, цепляясь за фразу. — А Вы, я погляжу, серьёзно подходите к вопросу безопасности.

Осоедов посмотрел на меня как на несмышлёное дитя, которое не понимает, что зима близко. Не календарная зима, а Великая Зима человечества.

— Я никого и ни в чём не убеждаю, Вадим. Воля Ваша, во что верить, во что не верить. У меня есть ощущение, что мир держится на соплях. Как картон, одна искра и «привет»! Уверен, словно я это видел. Но! Это дело каждого. Считайте, что это я просто со скуки дурью маюсь.

Я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Осоедов говорил искренне. И в то же время ни в его словах, ни в основном триггере — «Конец света» не было ни слова про мистику, про Навь, двоедушников, оборотней и домовых. Это вообще «не его».

И в то же время я понимал, Василиса подобными интуитивными ощущениями не впечатлится. Ей нужны факты.

— А чем отбиваться планируете? — я понизил голос до заговорщицкого шёпота, словно мы обсуждали контрабанду казахских сигарет. — Одним топором от зомби не отмахнёшься. Какое у Вас любимое оружие, Антон Александрович? Ну, чисто теоретически?

Осоедов на секунду прищурился, но вопрос лёг на благодатную почву. Выживальщики любят говорить об оружии. Это часть их «религии».

— Зомби — это из кино, сказки. А так — «Вальтер Пэ99», — произнёс он с неожиданной нежностью. — Лёгкий, надёжный. Полимерная рамка, отличная эргономика. У нас, понятно, его не особенно легко купить. К тому же, у меня пока нет разрешения на оружие. Однако… Когда начнётся конец света, Уголовный кодекс станет просто бумагой для розжига. Это перестанет быть важным. Имеет значение только то, что у тебя в руках.

С этими словами он многозначительно поднял палец и замолчал, погрузившись в свои апокалиптические грёзы.

Время для меня замедлилось. Никакой магии, просто привычка подмечать детали, въевшаяся в подкорку за десятки прожитых жизней.

У Осоедова не было указательного пальца.

Я смотрел на его правую руку. Большой палец был на месте, средний, безымянный, мизинец — все в наличии, крепкие, мозолистые пальцы работяги. А вот там, где должен быть указательный — аккуратный, давно заживший обрубок на полторы фаланги.

— У меня литература есть, — продолжил он неспешно и задумчиво. — Которая имеет ценность в сто раз больше, чем УК. Полевая медицина, тактика малых групп, консервирование. Консервы — это валюта будущего, Вадим.

А я тем временем вспоминал что без указательного пальца правой руки даже в армию не брали, по крайней мере, раньше.

Он может водить машину, работать, орудовать топором, однако стрельба…

Осоедов перехватил мой взгляд, но не смутился. Видимо, привык к вниманию к своей руке. Или к неделикатным собеседникам.

— А, это? Производственная травма, мне за неё неплохо заплатили, а на жизнь не влияет. Я привык.

— Простите, не хотел Вас… смутить. А как же пистолет, про который Вы говорили, он же требует…

— Я амбидекстр, — перебил меня Осоедов, — Одинаково хорошо владею и левой, и правой, инструментами орудую любой рукой. Думаю, что стрелять левой не станет для меня проблемой.

— Ого. Я впечатлён.

— Если есть время, Вадим, можем поболтать, виски выпить. Или Вы за рулём? — Антон явно расположился ко мне после проявления интереса к его личности и жизни.

— Простите, я за рулём, да и работать надо.

— Хорошо, в следующий раз, — он кивнул и снова взялся за точильный брусок.

Я вышел за калитку, чувствуя спиной его взгляд. Или не его, а взгляд самого дома-бункера.

Отъехав на несколько сотен метров, я остановился у раскидистой ивы и достал телефон, набрал Василису.

Гудки шли долго. Ну да, вдруг сейчас она со Светланой и не может свободно говорить.

— Да, — голос у неё был уставший и настороженный. — Что-то случилось?

— Привет. Всё в норме. Я только что от Осоедова. Немного пообщались.

— Ну и как? — тон мгновенно стал деловым. — Почувствовал что-нибудь? Он тебя узнал, была эмоциональная реакция?

— У него эмоциональность как у старого копчёного индейца, ничего не понятно. Однако, как мне кажется, он не наш клиент, — сказал я, глядя, как по лобовому стеклу ползает одинокая муха, чудом выжившая в ноябре. — Есть одна деталь, которая против его виновности. У него нет указательного пальца на правой руке.

— И что? — не поняла Василиса.

— Чтобы стрелять правой рукой, нужен указательный палец на ней. С одной стороны, он точил топор и держал брусок — как выраженный правша. Квитанцию тоже взял правой и положил в правый карман. Но в разговоре сказал, что амбидекстр.

— Получается, мог стрелять и левой? А как стрелок на Пескоскладе? — уточнила Василиса.

— Стрелял правой, это я точно помню. Причём, судя по тому насколько он бодро вскинул пистолет и попал, с моторикой все было идеально. Быстро, точно, серией.

Василиса молчала. В трубке слышался шорох бумаг и чьё-то далёкое бормотание.

— Вадим, — сказала она наконец, но в голосе звучала неуверенность. — Скорее всего ты прав, однако теоретически стрелять можно и без указательного пальца. Натренировать средний, приучить руку. Спецназовцев вроде бы такому учат на случай ранения.

— Очень много «если» и допущений.

— А как насчёт того, что он псих, паталогически повёрнутый на выживании.? — не унималась Василиса. — Фанатики — все с прибабахом.

— Согласен, но конкретно этот кадр помешан на фикс-идее «конец света», — возразил я. — Вообще в разговоре мгновенно всплыл апокалипсис, тут он распелся соловьём, но там не было места мистике. Он даже в зомби не верит. Осоедов ждёт конца света, а не активно его ускоряет. К тому же, он вахтовик. Сможешь проверить его перемещения по покупке билетов и начислениям по НДФЛ? Вдруг во время прошлых убийств вообще на своих северах был, нефть качал?

— Можно, проверю. В отличие от пальца, это будет серьёзный аргумент. География — штука упорная. Вот только…

— Что, Светлана работой загрузила?

— Не совсем так. Мне же надо новичка проверить.

— Давай я проверю.

— А повод?

— Я почтальон, зачем мне повод?

— Вадим, действовать надо правдоподобно, даже очень правдоподобно. А не просто зашёл.

— У меня на почте есть письма, адресованные Раисе Никитичне. Понятно, что она умерла и вручить их некому. Но зайти к человеку и спросить, кто он, откуда, на этом основании — я могу.

— Ладно. Но просьба та же. Аккуратно. Он может быть нашим фанатиком, может заманить, оглушить, создать обережный круг. Ты считай, что по краю ходишь.

— Да, мой генерал!

— Хватит ёрничать, Вадим Иванович. Жду звонка.

* * *

Почти все населённые пункты Кубани переживают рост населения, строительство новых домов. Вместе с тем и почти полное отсутствие брошенных, пустых, потому что на них находятся желающие купить и заселиться.

У Колдухина была несколько иная ситуация. Риелторы обходили его стороной. До моря ехать два-три часа, работы нет, озеро — гигантская зелёная лужа (я, кстати, это тоже собираюсь менять), и купаться в нем рисковали только утки. Леса нет, парка нет, ДК официально тоже пока нет. Из достопримечательностей только поля, пустыри и заброшенные сады. Словом, отсюда население много лет «утекало».

Колдухинцы ещё не осознавали начавшихся перемен, но процессы уже шли полным ходом. Как это обычно случается с масштабными преобразованиями, изменения требовали времени и преодолевали сопротивление прежних устоев.

В посёлке было много брошенных домов. Может быть, каждый третий.

В большом городе пустой дом — это дыра в пейзаже. Это выбитые стёкла, проваленная крыша, место, где кучкуются алкаши и бродяги. Предмет для раздражения соседей, коммунальщиков и полиции, для пожарной службы постоянный риск что подростки устроят там пожар.

В нашем посёлке дома умирали иначе. Они застывали. Хозяева уезжали в города или умирали, а родственники продавать «родовые гнезда» не спешили. Да и кому продавать?

Поэтому о том, что дом брошен, можно было понять по косвенным признакам — у него зарастал двор, не обхаживался огород, оконные стёкла покрывались пылью, калитка врастала в землю.

Раиса Никитична ушла в мир иной полгода назад, ещё до моего приезда в Колдухин, я её никогда не видел. Но мимо её дома, конечно же, проезжал много раз, равно как и мимо прочих местных строений.

Каждый дом — это маленький мир.

Конкретно этот мир ощутимо изменился. Домовой прав.

Двор вычищен, выкошен, из трубы шёл дым. Окна блестели свежей синей краской, резко контрастирующей с облупившейся штукатуркой стен. Входная дверь тоже была покрашена — густо, щедро, с потёками. Словно кто-то пытался замазать прошлое толстым слоем алкидной эмали.

Я заглушил мотор. Вышел, накинул на плечо сумку. Когда ты несёшь одно письмо или другую депешу, сумка не нужна. Однако её всё равно носят, потому что она атрибут, сразу показывает, что человек — почтальон.

Калитка чуть скрипнула, но поддалась легко. Смазали.

Я прошёл по дорожке к дому, а пока шёл, осматривался.

Машины не было. Ни во дворе, ни за воротами, нигде, а трава у ворот не примята колёсами.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Три коротких удара.

Дверь распахнулась мгновенно, будто меня ждали, стоя прямо за порогом.

— Здравствуйте!

Передо мной стоял парень. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Лицо открытое, крупный нос, широкие скулы и ослепительная, белозубая улыбка, какую редко встретишь.

— Здравствуйте, — я чуть замедлил с ответом, вглядываясь в тёмный проём за его спиной. Ничего и никого. И дом как дом, не выглядит подозрительного.

— А Вы, простите, кто будете? Тут раньше Раиса Никитична жила. К ней даже письма кое-какие скопились, казённые, однако в связи с кончиной их стало некому вручить.

Парень понимающе кивнул, ни на секунду не сбавляя градус дружелюбия:

— Да, бабушка умерла. Я вот, как смог, выбрался приехать. Оформляю наследство. Меня Макар зовут. Макар Ханыков.

Он протянул мне руку. Я пожал. Ладонь сухая, тёплая, крепкая. Рукопожатие уверенное, но без агрессии. Не рука рабочего, но и не пальцы пианиста. Где-то посередине.

— Вадим, — представился я. — Поселковый почтальон.

— Очень приятно, Вадим! Я заявление нотариусу уже подал, а он велел дом в жилой вид приводить. Сказал — вступление в наследство.

— Так Вы получается — наследник?

— Внук, — охотно пояснил Макар. — У неё дочь была, Настасья Филипповна, мама моя. Она умерла давно. Убили. И брат погиб. А я, соответственно, единственный внук и наследник. Я у бабушки-то и не был никогда, мы в Оренбурге жили. Но решил, что сейчас нужно сделать всё правильно.

Я снова скосил глаза на пустой двор:

— Простите, что лезу, работа такая. Положено знать, кто где живёт, кому какую почта доставлять. Опять же, с меня участковый спрашивает, я должен быть в курсе.

Макар рассмеялся, легко и звонко:

— Понимаю! Сельские порядки.

— Поселковые, — поправил я его. — У нас тут не село.

— Ну, в общем, Вадим… Пока оформление идёт, я тут живу. Нотариус, кстати, советовал на работу устроиться и с соседями контакт наладить, вдруг мне придётся вступать в наследство в судебном порядке. Не знаете, есть тут у Вас варианты по работе?

Я скептически хмыкнул:

— Не особенно. С работой в посёлке пока что туговато. Разве что завод начали строить, там, за озером. Наверняка им рабочие руки нужны. Охрана, разнорабочие…

Макар внимательно слушал, чуть склонив голову к плечу. В его позе не было напряжения. Расслабленный, трезвый, уверенный в себе, словно не в чужой посёлок приехал, а на курорт.

— Ладно, приятно было поговорить, — я отступил на шаг назад, сходя с крыльца. — Если будет скучно — приходите на почту, там можно газету купить, с людьми поболтать.

Мы пожали друг другу руки, и я ушёл.

Сев за руль, я не спешил заводить двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида. Макар всё так же стоял в дверях, не закрывая их. Ждал, пока я уеду.

Я завёлся, тронулся и вырулил на дорогу, проехал пару сотен метров, и, убедившись, что скрылся за поворотом, достал телефон. Набрал Василису.