Глава тридцать седьмая

Мы не можем исправить настоящее, когда прошлое так сильно запущено.

Есть такое выражение: «видеть в красном цвете». Кто-то подумает, что это просто метафора ярости.

Это не так.

В тот момент, когда рука Инка легла на плечи Туман, я увидел чертову кровь. И мне нужно было пролить ее, чтобы почувствовать себя лучше.

Я бью его в лицо, из губы брызжет кровь. Я разнесу его смазливую физиономию и искромсаю ее стеклом, пока он не станет неузнаваемым.

Это нужно было сделать давно.

— Отпусти его. — Три пистолета наводятся на мою голову.

Чертовы приспешники Инка. Клянусь, они как грибы после дождя, не иначе.

Женщина и двое мужчин окружают меня тесным кольцом, все в черной коже, с ног до головы покрытые татуировками.

— Сразись со мной без них, — рычу я, вцепившись ему в воротник элегантной рубашки.

Ублюдок улыбается в своей манере «золотого мальчика», размазывая кровь по зубам.

— Ты ранен. Это будет не весело.

— Я обещаю сделать это веселым.

— Это будет нечестно.

— С каких это пор тебя волнует, что, блять, честно?

— Ни с каких. — Его ухмылка становится шире. — Но мне все еще нужно оставить отметину на коже Туман, и я не хочу, чтобы она меня ненавидела.

Я убью его, черт возьми, и плевать, если я при этом тоже сдохну.

Я заношу кулак, но между нами вклинивается рыжая копна волос. Туман отталкивает меня назад и встает посередине, лицом ко мне, расправив плечи.

— Довольно. — Она бросает взгляд через плечо на Инка. — Хватит провоцировать его, дьявол ты этакий.

Моя грудь тяжело вздымается, и я борюсь с желанием зарычать, как гребаный зверь. Все, что я вижу, это те годы, когда этот ублюдок был рядом с Туман, а я - нет. Я ненавижу себя и хочу убить Инка за это.

Туман кладет руку мне на предплечье, встает на цыпочки и прижимается своими губами к моим. Красная пелена медленно исчезает, сменяясь ароматом сирени и ощущением ее мягких изгибов, прижатых к моей твердости.

Я глухо рычу, отвечая на поцелуй. Мои руки собственнически ложатся на ее талию, я сдерживаю порыв развернуть ее и взять прямо здесь, на глазах у всего мира, чтобы все увидели, что эта женщина, черт возьми, моя.

А потом мне пришлось бы убить их всех за то, что они видели ее обнаженной.

Туман отстраняется первой, ее губы припухли, щеки пылают, крошечные веснушки едва заметны. Мы смотрим друг на друга на секунду дольше, чем нужно, и мир вокруг нас исчезает.

Только я и она, как и все те годы назад.

Я связан с Туман так, что никакие слова и эмоции не смогут это объяснить. Она - суть моей жизни. Без нее сам акт дыхания затягивал мою душу в черную пустую дыру. Я воскрес к жизни только тогда, когда она вернулась в пределы досягаемости и впрыснула краски в мои, черт возьми, вены.

— Э-э… — Скар подозрительно близко. Она изучает мое лицо, затем лицо Туман, словно ищет что-то потерянное. — Почему вы целовались так, будто хотите сожрать лица друг друга?

На этот раз Скар выглядит искренне озадаченной. Ее взгляд мечется между нашими выражениями лиц, как будто она ищет недостающий кусок пазла. Она мастер убивать, манипулировать и сеять хаос, но полная дрянь, когда дело касается чувств.

Я тоже был таким, целых пятнадцать лет.

— Вы тоже так делаете! — Скар тычет обвиняющим пальцем в сторону Ворона, который защитно обнимает Элоизу, подальше от приспешников Инка. — Почему вы это делаете?

Ворон пожимает плечами.

— Это надо чувствовать, психопатка. — Он уводит Элоизу через дверь, она машет нам рукой. — Мы сваливаем из вашего шоу уродов.

— Это не ответ, Ворон-Мэн, — огрызается Скар с почти комичным выражением лица. Она забавная, когда злится и ничего не понимает.

Инк наклоняется, чтобы прошептать ей на ухо, достаточно громко, чтобы мы все услышали:

— Они странные, Скар. Как насчет того, чтобы игнорировать их и уничтожить мир? Идет?

— Идет! — она подпрыгивает, ее выражение лица проясняется.

— Ты такая предательница, Скар, — бормочу я, все еще собственнически прижимая Туман к себе.

— Без обид, Ястребенок. — Она бросает взгляд на Инка. — О-о-о, кстати, ты все еще на «Омеге»?

Он проводит рукой по своему мужскому пучку, будто глубоко задумался.

— Ты когда-нибудь левитировала, Скар?

— Я медитирую.

— Это не одно и то же. Левитация - это когда ты паришь над землей, в воздухе.

— Звучит весело!

— Не тогда, когда идешь по улице и видишь всех левитирующими голышом. — Он достает косяк и перекатывает его между ладонями. — Отходняк от «Омеги» - штука мерзкая.

Скар пожимает плечами, будто ей плевать.

— Ты сделаешь мне перекрытие татуировкой?

— На этой фарфоровой коже? Идет. — Он ухмыляется и делает знак своим трем приспешникам, те кивают и растворяются в кустах.

Пока он здесь, его маленькая банда психопатов никуда не денется.

— Но сначала. — Он поворачивается к Туман с двусмысленным взглядом. — Я здесь по делу, Туман.

— Перестань называть ее так, — цежу я сквозь зубы.

— Как? — он притворяется невинным. — Туман?

Я начинаю отстранять мою Бунтарку, чтобы разнести его смазливую морду, но она сжимает руку на моем плече и останавливает меня умоляющим взглядом.

Она знает, что я сделаю что угодно, если она посмотрит на меня так.

Последний раз кивнув мне, она говорит Инку:

— Давай поговорим наедине.

— Черта с два, — рычу я. — Никакого уединения с этим ублюдком.

— Ястреб, приятель. — Инк вытирает угол окровавленного рта кончиком большого пальца и засовывает косяк между губ. — Если ты держишь ее подальше от друзей, это называется токсичные отношения.

— Ястреб, пожалуйста. — Туман сжимает мою руку крепче, в ее ореховых глазах чистое отчаяние. — Я всё тебе расскажу.

Я смотрю на нее, ошарашенный. Есть еще что-то? У нее секреты с Инком?

— Погоди. Ты не рассказала ему про сталкера? — ехидничает Инк.

Мои челюсти сжимаются. Он знал всё это время, пока я - нет. Еще одна причина прирезать его и скормить акулам.

Туман, должно быть, чувствует мое напряжение, раз говорит:

— Заткнись, Инк.

— Нет, продолжай! — Скар цепляется за его руку и смотрит на него большими, восторженными и озорными глазами. — Расскажи еще, Инки.

— Хм, — он задумчиво смотрит вдаль. — Полагаю, она не рассказала тебе, что заключила сделку с Аидом, чтобы вытащить меня?

— Инк! — кричит Туман.

— О, и я только что узнал, что она предложила себя ради меня. — Он кладет руку на сердце. — Я так тронут, Туман.

Я чувствую, как кто-то залез мне в грудь, вырвал мое, гребаное, сердце и разрубил на куски. У меня нет сил, преследовать Инка. Я просто смотрю сверху вниз на Туман с выражением лица, которое, уверен, выглядит предельно тупо.

Ее губы дрожат, она сжимает меня крепче.

— Я могу объяснить.

— Подожди, — продолжает Инк, не замечая напряжения в воздухе. — Насчет сталкера. У меня есть идеальная ловушка…

Его голос уходит на второй план, когда я разворачиваюсь и направляюсь внутрь. Туман пытается остановить меня, но я вырываю руку.

Я в ярости, когда добираюсь до верха. Я хочу разнести все в щепки и сжечь все дотла. А потом вспоминаю, что купил этот дом для нее всего несколько дней назад. Я хотел, чтобы это был наш дом, и спрятал документы, чтобы удивить ее.

Я хотел наконец воплотить нашу мечту в жизнь. Потому что, даже несмотря на то, что мы потеряли ребенка и чуть не потеряли друг друга, мы нашли путь назад к нам.

Как я мог быть таким слепым, черт возьми?

Все это время она планировала отдать себя в ад Аида ради Инка.

Я со всей силы бью кулаком в стену, из горла вырывается рык.

Мои удары прекращаются, когда я вижу Туман на лестнице. Она приближается осторожными шагами, словно я раненый, нестабильный зверь.

— Я сделала это не для него. Я сделала это для тебя.

Я горько смеюсь.

— Это твое оправдание?

— Инк - единственный, кто может поймать сталкера. Их методы и игровые системы похожи.

— Тебе никогда не приходило в голову, что он и есть гребаный сталкер?

Она качает головой.

— Нет. Инк не тратит энергию на то, что не приносит ему выгоды. Ты не знаешь его так хорошо, как я.

— Очевидно, блять.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Выслушай до конца, черт возьми. — Она крепко хватает меня за руку и разворачивает обратно. — Инк давно изучает поведение сталкера. Вот почему он мне был нужен на свободе. Если единственный способ добиться этого, предложить себя Аиду, я сделаю это снова. — Ее плечи опускаются. — Не думаю, что ты понимаешь, когда я говорю, что сделаю всё возможное, чтобы ты был в безопасности.

Я хватаю ее за запястье, затаскиваю в комнату и захлопываю дверь. Прижимаю ее к кровати и впиваюсь в ее губы. Она приоткрывается с тихим стоном. Я проталкиваю язык внутрь и целую ее так, будто сегодня последний день на земле и она единственное, что удерживает меня на плаву.

— Ты никуда не пойдешь, — рычу я ей в губы, срывая жалкие лямки, удерживающие ее платье.

— Нет, ты не понимаешь. Я… о…

Она выгибает спину, когда я нахожу ртом один из ее твердых розовых сосков. Я кусаю его и так же сильно щипаю второй. Туман кричит, а когда я проникаю рукой под ее трусики, она вся мокрая.

— Это ты не понимаешь, Бунтарка. Это… — я грубо сжимаю ее, застонав от того, как сильно она тает. — Мое. — Я снова щипаю ее сосок. — И это тоже мое. Ты. Моя. Пора тебе выучить, что означает блять моя.

— Но…

— Никаких «но». Нет ни единого шанса, что ты еще куда-то денешься.

— Но Аид и…

Я прижимаю руку к ее рту и сдергиваю свои шорты. Я уже тверд, как камень.

— Не произноси его имени, когда я собираюсь трахнуть тебя до потери сознания.

Туман яростно кивает, и между ее ног, я ощущаю рукой, как сильно она возбуждена.

Я переворачиваю ее, чтобы она встала на четвереньки, открывая вид на ее тугую задницу. Моя ладонь опускается на нее сериями шлепков, пока она не становится мокрой и не начинает кричать от удовольствия и боли.

Она извивается под моей рукой, требуя большего. Я даю ей это. Я даю ей всё. Мы уже не те дети, какими были пятнадцать лет назад. Наша страсть утратила часть чистоты, но приобрела сырую, мощную силу. Для того, чтобы поглощать друг друга и никак не насытиться.

Сегодня она будет полностью моей, без остатка.

Мои пальцы размазывают ее влагу от складок к медленно раскрывающемуся отверстию. Она не напрягается, как раньше. Напротив, она стонет от ощущения моего большого пальца между ягодиц. Я готовил ее с того самого дня, когда узнал, что она оставалась девственницей там, где я не касался ее раньше.

Я трусь членом о ее вход и провожу им к другому, отчего по ней пробегает дрожь.

Мои пальцы находят ее рот, когда она выгибает спину. Она всасывает мой указательный и средний палец в свой маленький, горячий рот. Я не могу не вспомнить, как впервые увидел, как она мастурбирует, держа палец во рту, и как она повторяла это во сне на этой же кровати, простонав мое имя.

— Черт, Бунтарка. Мне нужен каждый дюйм тебя, — шепчу я, облизывая ее ухо, зная, как она любит, когда я дразню ее чувствительные точки.

— Ты можешь взять меня, — бормочет она, двигая задом о мой стояк. — Я вся твоя.

Эти слова - мой гребаный наркотик. Я вхожу в нее сзади, одновременно с двумя пальцами, входящими в ее узкую киску.

Она взвизгивает и стонет одновременно. Я отпускаю ее рот, потому что хочу слышать ее крик. Я хочу, чтобы весь чертов дом знал, кому она принадлежит.

И она кричит.

Бунтарка могла скрывать свои реакции раньше, но сейчас, теряя всякий контроль, это вырывается наружу. То, как она встречает мои толчки, то, как она выгибается и раскрывается навстречу мне, сводит меня с ума.

Я всегда был слегка помешан на этой женщине.

Мои руки повсюду на ее теле, щипают чувствительные соски, хватают за бедра, притягивая к моему члену. Мое тело накрывает ее, я везде - снаружи, вокруг и внутри нее. Мой член входит и выходит из ее узкой попки. Мои пальцы повторяют ритм в киске, а свободная рука затыкает ей рот. Мои губы находят шею, ухо, я кусаю и сосу, отмечая ее так же сильно, как она стонет и кричит мое имя снова и снова.

Кровать скрипит с каждым шлепком кожи о кожу. Мы так слились, что стали продолжением друг друга.

— Скажи, что ты моя, Бунтарка, — стону я ей в шею, оставляя следы укусов.

— Я всегда была твоей, — выдыхает она, и ее тело сжимается вокруг меня.

Мои толчки становятся животными.

— И всегда будешь.

Словно мои слова - афродизиак, она кончает, охватив меня, с ошеломляющим криком. Она сжимает меня, но я продолжаю, продолжаю и продолжаю, позволяя этому поглотить меня. Поглотить ее.

Я хочу, чтобы она знала, как сильно она сводит меня, блять, с ума. Как сильно я мечтал о ней, даже когда был под наркотиками и пытками.

Даже когда я считал ее своим проклятием, она всегда была моим чертовым спасением.

Я кончаю с гортанным стоном и падаю на нее всем весом.

Она тяжело дышит, когда я переворачиваю нас, чтобы она оказалась сверху, и я не раздавил ее.

— О, вау… это было… — она сглатывает, опираясь локтями на мою грудь и запуская пальцы мне в волосы. — Вау.

Усмешка кривит мои губы, когда я подношу прядь ее волос к лицу и вдыхаю запах сирени.

— Тебе понравилось, да?

— Я люблю в тебе всё, Ястреб. — Она покусывает нижнюю губу.

Мои губы находят ее, и я целую ее с такой мягкостью, что стоны вырываются у нас обоих.

Долгие минуты мы просто целуемся — медленно, страстно, с неутолимой жаждой.

Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался, но он обрывается, когда она спрашивает своими обеспокоенными ореховыми глазами:

— А теперь что?

— А теперь тебе нужно бежать.