Глава тридцать первая

Боль - это всего лишь фаза. Ты - навсегда.

Я стою перед зеркалом и затягиваюсь сигаретой, осматривая свою рану. Морщусь, когда приклеиваю водонепроницаемый пластырь.

Был момент в моей жизни, когда слова «боль» не существовало в моем лексиконе. Или в лексиконе любого из «Нулевых». Мы были непобедимыми роботами, сокровищем армии Аида.

Но если отсутствие боли означает отсутствие существования, тогда какой смысл быть непобедимым?

Я с силой нажимаю на рану, пока боль не пронзает мои вены и, черт возьми, не поглощает меня.

Боль - это доказательство того, что я жив. Что все это не сон.

Что Туман действительно вернулась ко мне.

Я бросаю недокуренную сигарету в раковину и смотрю на свое отражение в зеркале. Я вижу того сломанного мальчишку, который любил ее и пожертвовал ради нее всем.

И ради чего?

Я грожу ему кулаком, потому что не хочу выпускать его наружу. Если я снова почувствую ту боль, на этот раз она, черт возьми, уничтожит меня.

Не то чтобы я переставал чувствовать ее все эти пятнадцать лет.

Дверь скрипит, и в дверном проеме ванной показываются рыжие пряди.

Туман только в футболке. В моей, блять, футболке.

Первобытное чувство собственности скручивает внутренности при виде того, как она носит мою одежду, и от осознания, что она пахнет мной.

Хотя футболка ей велика, она едва достигает середины ее кремово-белых бедер. Волосы растрепаны, но она не стала их собирать, позволив им волнами спадать до середины спины.

Прижимаясь к дверному косяку, она переминается с ноги на ногу, потирая босой ступней икру.

Темные ореховые глаза поглядывают на меня из-под густых ресниц, будто стесняясь или… чего именно? Она сводит меня с ума с тех пор, как появилась вчера ночью. Она совсем не похожа на ту Туман, которая прошла через ад и обратно, только чтобы избегать меня и оттолкнуть.

— Можно к тебе? — тихо спрашивает она. Имея в виду душ, я полагаю, раз уж я стою перед ним полуголый.

— Ястреб! — вскрикивает она, когда ее взгляд падает на мои окровавленные костяшки пальцев.

Туман подбегает ко мне, и на ее лице написано такое глубокое беспокойство, что это выбивает меня из колеи.

Прежде чем она успевает дотронуться до меня, я хватаю ее за волосы и оттягиваю назад, так что ее голова запрокидывается, и я смотрю прямо в ее бледнеющее лицо. Она судорожно вдыхает, но не пытается освободиться.

— В какую игру, черт возьми, ты играешь? — мои слова жалят, как и моя хватка на ее волосах, но я схожу с ума в ожидании того момента, когда она покажет мне средний палец и снова вонзит нож в спину.

Ее маленькие ладони обхватывают мою руку, а рот приоткрывается, подчеркивая капельку слезы над верхней губой.

— С каких пор я играю с тобой?

— Вот это чертовски правильный вопрос. Ты никогда не играла, так почему сейчас?

— Я не играю. Я просто… — она сглатывает, я вижу, как дергается ее горло, и я слишком остро осознаю, как ее затвердевшие соски натягивают ткань футболки. Мой кулак сжимается от желания сорвать ее и насладиться ею целиком.

— Я просто хочу быть с тобой, — ее голос становится тише, она смотрит в пол, словно признается в своих самых глубоких, самых темных секретах.

И мое сердце, и мое тело верят ей. Оба этих ублюдка отправились бы ради нее в ад и обратно. Но следовать за ними в прошлом никогда не приводило ни к чему хорошему.

Я отталкиваю ее и делаю шаг назад:

— Это Инк велел тебе сыграть со мной в больную игру?

Этот мелочный ублюдок затаил обиду, и если он узнал, что я намеренно пытался отсрочить его освобождение из «Ямы», он мог объединиться с Туман, чтобы ранить меня самым худшим из возможных способов.

— Я сказала тебе, что хочу быть с тобой, и это твой ответ? — она расправляет плечи и скрещивает руки на груди. Это ее способ попытаться замаскировать обиду в голосе и языке тела.

— Пошел ты, Ястреб, — она поворачивается, чтобы уйти.

Я хватаю ее за локоть и разворачиваю обратно. Она врезается мне в грудь, упираясь обеими ладонями в мои плечи. И точно так же, как когда она вернулась, и я решил, что она, чертова галлюцинация, Туман смотрит на меня снизу вверх со слезами на глазах.

Ее слезы уничтожают меня. Так было всегда.

Я обещал ей, что она больше никогда не будет плакать, и вот она здесь, плачет, даже пятнадцать лет спустя.

Я вытираю их большим пальцем своей окровавленной руки.

— Если ты предашь меня в этот раз, то да поможет мне Бог. Да. Поможет. Мне. Бог.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я затыкаю ее своим ртом на ее губах. Я силой раздвигаю ее губы и целую ее так грубо, так яростно, что она всхлипывает, и ее тело обмякает, прижимаясь к моему.

Когда-то эта женщина спасла мне жизнь, но с тех пор она меня убивает.

Хуже всего? Я бы пережил каждую смерть заново.

Я, черт возьми, не могу насытиться ею, трогать ее, обладать ею и сводить нас обоих с ума.

Я прижимаю ее к стене, и она вскрикивает, когда моя рука силой раздвигает ее бедра, и я погружаю палец внутрь.

— Черт, Бунтарка, — хриплю я ей в губы, когда она мочит мою руку.

Я хватаю ее за затылок, чтобы удержать на месте. Использую ее волосы, чтобы запрокинуть ее голову, в то время как проталкиваю язык ей в рот, а второй палец, в ее тугую киску. Я двигаюсь в ней жестко и быстро, словно хочу трахнуть ее до беспамятства.

Она становится безвольной, всем весом наваливаясь на меня. Если бы я не держал ее между собой и кафелем, она бы упала. Ее стенки сжимаются вокруг моих пальцев. Она судорожно вздыхает мне в рот и кончает с хриплым криком. Моя эрекция становится болезненной, требуя выбраться из шорт.

— Тебе нравится, когда я так делаю? — я обвожу ее клитор большим пальцем, пока остальные пальцы остаются внутри нее, а затем отпускаю ее шею и шлепаю по ягодице.

Она вскрикивает, по всему ее телу пробегает дрожь.

Туман исступленно кивает, ее зрачки расширяются, словно она под кайфом.

— Нравится? — я продолжаю лениво поглаживать ее клитор и вижу, что это сводит ее с ума, по тому, как она подается бедрами навстречу моим пальцам.

— О Боже… — выдыхает она. — Да… нравится… когда ты берешь… контроль… я… — еще несколько прерывистых вдохов срываются с ее губ, когда она прислоняется головой к моему здоровому плечу. — Я-я… — она облизывает губы, и от этого движения мой член чуть не прорывает ткань шорт. — Я всегда хотела, чтобы ты дал себе волю.

Мои губы приоткрываются, то ли чтобы что-то сказать, то ли от изумления, я, черт возьми, не знаю. Бунтарка видела мою необузданную сторону, и это ее не пугает.

Нет.

Судя по тому, как она тает в моих руках и трется об меня, это, черт возьми, заводит ее, так же, как и меня.

Если бы я знал, я бы никогда не сдерживался в прошлом.

Я стягиваю шорты и отшвыриваю их. Ее взгляд опускается на мою пульсирующую эрекцию, и она проводит языком по губам, словно желая попробовать.

— Не сейчас, Бунтарка.

В этот раз мне нужно кончить внутри ее жара.

Она издает стон-всхлип, когда я вхожу в нее одним резким движением. Ее ноги обвивают мою талию, пятки впиваются мне в задницу. На мгновение мы оба замираем.

Она смотрит на меня со слезами в этих пленительных ореховых глазах. Мою грудь скручивает, и я делаю одну вещь, которую, как я думал, больше никогда не сделаю.

Я целую соленые слезы и слизываю их, начиная двигаться внутри нее. Сначала медленно, постепенно набирая темп. Ее пальцы зарываются в мои волосы. Мои кулаки сжимают ее волосы. Я запрокидываю ее голову и поглощаю ее сексуальные звуки своим ртом.

Каждый толчок становится сильнее, жестче и совершенно выходит из-под контроля. Она кончает вокруг меня снова и снова, прежде чем я, наконец, изливаюсь в нее.

Все это время я не перестаю целовать ее, осыпая поцелуями ее лицо, шею и даже волосы. Не думаю, что мы хоть раз нормально вдохнули за все это время, но кого это, блять, волнует?

Мы оба тяжело дышим, когда я пытаюсь спустить ее по своему телу вниз.

Туман не отпускает.

— Обнимашки? — она крепче обвивает руками мою шею, а ногами мою талию, словно тонет в океане, а я ее спасательный круг. Я хочу увидеть выражение ее лица, но она прячется у меня на шее, ее дыхание теплое и мягкое на моей коже.

Рана горит, но я обхватываю руками ее спину и продолжаю стоять у стены с женщиной, которую любил, обнимающей меня.

Все еще любишь. Ты никогда не забывал ее.

Я затыкаю этот голос и глажу ее рыжие пряди, которые пахнут сиренью и моим проклятием.

— Что случилось?

Она отстраняется, позволяя мне полностью увидеть ее лицо, и мое сердце, черт возьми, перестает биться.

Она широко улыбается, совсем как ее юная версия. Как моя Бунтарка.

— Я счастлива, — шепчет она и впивается губами в мои.

Я, блять, пропал.