Глава двадцать вторая

Никто, кроме меня, не смеет трогать то, что принадлежит мне.

Всё внутри меня призывает найти эту мразь, вырвать его сердце и размозжить ему голову. Однако женщина, лежащая на тротуаре с выражением боли на лице, заставляет меня остановиться как вкопанного.

Я рывком поднимаю Туман за плечо, обнажая зубы в оскале.

— О чем ты, черт возьми, думала? Я же сказал, что ты нашпигована трекерами. От меня нельзя сбежать, черт побери!

— Я не убегала, — она указывает на телефон, лежащий на тротуаре, и хватается за бок. — Ох…

Мои зубы скрипят, словно ее боль - моя собственная. Я поднимаю ее и перекидываю через плечо. Она вскрикивает, но я уже бегу в сторону этого ублюдка.

— Ястреб, что ты делаешь? — она делает судорожный вдох.

Я крепче сжимаю руки на ее обнаженных бедрах, игнорируя взгляды и возгласы прохожих.

— Перестань, — шипит она, ударяя меня по спине.

— Замри, — рычу я и шлепаю ее по заднице.

Она делает дрожащий вдох мне в спину, прежде чем обеими руками вцепиться в мою футболку.

— Ты упрямый осел, — пыхтит она, и в ее голосе проскальзывает веселье.

— А ты чертовски упрямая. Что было бы, если бы у него был нож, а?

— Я бы его остановила.

— Как будто это было бы возможно со всей твоей ломкой.

— И чья это вина? — ее голова ударяется о мою спину, пока я мчусь по узким улочкам, пока не замечаю того щуплого подонка, который ударил Туман.

Я опускаю ее на ноги возле ступенек старого дома и впиваюсь взглядом в ее уставшие ореховые глаза.

— Не двигайся.

Она оседает, выдыхая:

— Я наркоманка на ломке. Очевидно, что я не могу двигаться. Спасибо за поддержку.

Я сужаю глаза на ее дерзость, но решаю пока оставить это. Я срезаю путь налево, продолжая следить за силуэтом этого придурка. Он замедлил шаг, явно думая, что ему удалось скрыться.

Он останавливается у переулка, где дерутся и шипят друг на друга коты.

Как только этот тип открывает пакет и понимает, что он пуст, он разражается длинным потоком ругательств на французском, а затем выбрасывает его, из-за чего коты разбегаются. Он проводит рукой по своим сальным светлым волосам, которые падают на затылок.

Он достает сигарету, зажимает ее между большим и указательным пальцами и прикуривает.

Вот тут-то я и бросаюсь на него. Он не видит этого. Не может видеть.

В один момент он на земле, а в следующий я уже держу его за горло, прижав к кирпичной стене. Его лицо краснеет, когда моя рука перекрывает ему дыхание.

Я собираюсь задушить его так медленно, что он будет умолять избавить его от страданий.

Он хрипит и свистит, его ноги беспомощно дергаются в воздухе.

Мягкая рука накрывает мою свободную руку. Я настолько погружен в свой убийственный транс, что чуть не отшатываюсь и не бью ее.

Она смотрит на меня решительными ореховыми глазами, в которых зелень и коричневый цвет смягчаются.

— Он всего лишь вор, Ястреб. Отпусти его.

— Он коснулся тебя, — я вжимаю руку в его горло, пока его лицо не синеет. — Он посмел, черт возьми, ударить тебя.

— Это не повод для убийства.

— Для меня - повод, — рычу я.

— Ястреб.

Она обвивает руками мою талию, встает на цыпочки и запечатлевает поцелуй на моей щеке.

В тот момент, когда ее губы задерживаются на моей коже, словно мягкая ласка, что-то внутри меня замирает. Моя хватка на подонке ослабевает, и он падает на землю, кашляя, как больной раком легких.

Он уползает, и я уже собираюсь схватить его снова. Туман встает между нами и берет мое лицо в свои ладони.

— Просто вор, — отчетливо произносит она, словно мне нужно услышать каждое слово по отдельности.

И не ее слова гасят этот бушующий шторм, а ее прикосновение. То, как она крепко держит меня за щеки. То, как она поцеловала меня, словно мы снова подростки. То, как ее тело прижимается ко мне, словно, она нуждается в моей близости, так же сильно, как я - в ее.

Я хватаю ее за бедра и вжимаю в стену. У нее с губ срывается вздох, но она обвивает ногами мою талию, а руками обнимает за шею.

Мои губы находят ее ухо, и я втягиваю мочку в рот, покусывая ее.

— Ч-что ты делаешь? — спрашивает она с ноткой ужаса и нескрываемого желания.

Ее соски твердеют на моей груди, а ноги обхватывают меня крепче, словно она не хочет, чтобы я ее отпускал.

— Я чувствую твое возбуждение, — бормочу я ей на ухо, и в награду получаю дрожь, пробежавшую по всему ее телу.

— Мы в общественном месте, — шипит она, пока я осыпаю поцелуями ее горло. — Кто-нибудь увидит.

— Плевать на них.

Я кусаю ее ключицу, и она издает глубокий горловой стон.

— Плевать на всех.

Я поднимаю ее платье до талии и с невероятной скоростью спускаю ее нижнее белье и свои джинсы.

— О, Боже, — ее голова запрокидывается назад, когда я кусаю ее за сосок прямо через ткань платья. — Если ты продолжишь это делать… Я… о…

Я перехватываю ее ноги так, чтобы мой болезненно твердый член соприкоснулся с ее влажным входом, но останавливаюсь, и мы оба вдыхаем и выдыхаем тяжелое дыхание друг друга.

В первый раз я был так зол, что даже не хотел видеть ее лица, но теперь, когда она полностью со мной и для меня, несмотря на риск быть замеченными, я не могу не заметить, что внутри нее что-то меняется.

— Кому ты принадлежишь? — спрашиваю я, прижимаясь к ее приоткрытым губам.

Она делает судорожный вдох.

— Тебе.

Мой язык скользит по ее дрожащей верхней губе.

— Скажи, что всегда принадлежала мне.

Мне даже не важно, ложь это или нет, мне нужно услышать, как она произносит эти слова.

Туман закрывает глаза на кратчайший миг, прежде чем ее яркие ореховые глаза затягивают меня в свои глубины.

— Это всегда был ты, Ястреб.

Я вхожу в нее одним резким, жестоким движением, которое перехватывает дыхание у нас обоих. Рот Туман открывается в беззвучном крике, когда я начинаю двигаться в ней, как безумный. Всё её тело дергается вверх-вниз вдоль стены, и мне приходится упереться рукой ей в спину, чтобы не расцарапать ей кожу.

Она принимает меня полностью, её тело дрожит и содрогается на моем, пока она выдыхает мне на ухо:

— Сильнее.

Меня, черт возьми, сводит с ума то, что она хочет, чтобы я был таким неуравновешенным и потерявшим контроль. Я двигаюсь в ней так глубоко и быстро, словно мы никак не можем насытиться друг другом.

Ей не нужно много времени, чтобы рассыпаться вокруг меня, сжимая мой член с такой силой, что я, сразу же, следую за ней.

Она заглушает свои крики в моей футболке, а я сильно кусаю её за шею, а затем сосу, стараясь оставить яростный след на её фарфоровой коже.

Моя.

После того как Туман пожаловалась, что до сих пор не верит, что мы сделали то, что сделали в переулке, мы проводим остаток вечера в городе.

Как только мы забрали пакеты и положили их в машину, я хотел вернуться домой. Толпы никогда не были по мне, как и не по ней. Это серьезная угроза безопасности. Однако она захотела остаться на костер и местный деревенский фестиваль, связанный с началом посевного сезона.

Деревенские жители угощают нас свежей рыбой на гриле и странным на вид сыром с плесенью, к которому я отказываюсь притрагиваться. Туман же съедает всё, что видит, включая этот отвратительный сыр.

Она смеется вместе с несколькими пожилыми женщинами, скрывая свою дрожь за дружелюбным фасадом. Я сижу, прислонившись к стволу дерева, на краю поляны, вдали от танцующих молодых людей и подростков, целующихся в кустах. Дым от моей сигареты улетает в сторону, пока я наблюдаю за ней, словно она, чертова богиня посевного сезона.

Что-то в ней излучает свет, который виден за милю, и хотя она стала старше и изменилась, я ясно вижу Бунтарку в ее беззаботном смехе и ее истинной, разговорчивой натуре.

Она несет тарелку, полную сыра и других закусок, вальсируя сквозь танцующую толпу.

С таким телом, как у нее, ей даже не нужно специально покачивать бедрами. В ней есть природная грация, будь она в тех дорогих чопорных платьях или в простом летнем наряде.

Какой-то жалкий придурок, на вид не старше двадцати, обнимает ее за талию и тянет танцевать в гущу, смеющейся, радостной толпы.

Желание сжечь его в этом костре, как ведьму, разгорается внутри меня.

Я прекращаю свой план убийства только тогда, когда она игриво высвобождается и продолжает свой путь ко мне. Там, где я затаился, темно, и зеваки особо не обращают на меня внимания. Однако всё внимание Туман сосредоточено на мне, словно она может найти меня где угодно. Клянусь, ее грудь вздымается всё сильнее с каждым шагом, который она делает в мою сторону.

Она плюхается рядом со мной, скрестив ноги, и ставит тарелку себе на колени. Какое-то время она просто наблюдает за танцами и смехом, за яркой энергией прохладной летней ночи.

Слова не нужны, чтобы понять, о чем она думает. Это могла быть наша жизнь, если бы она не испортила всё.

— Ты всё еще куришь эту дрянь? — она без особого интереса тычет вилкой в кусочек сыра.

— А что? — я приподнимаю бровь. — Хочешь попробовать?

— Не сегодня, Сатана.

На моих губах играет усмешка, когда она слегка морщит нос. Я тянусь к ее лицу и беру ее за подбородок большим и указательным пальцами. Вилка тихо звякает о тарелку, пока огонь отражается в ее ярких глазах и на крошечных веснушках.

Ее губы приоткрываются, пока я делаю длинную затяжку. Я сдавливаю ее щеки, и она открывается еще шире. Мой рот находится в нескольких дюймах от ее, и я чувствую, как ее пульс бьется под моими пальцами.

Я выпускаю дым ей в рот, и она проглатывает его, заметно сдерживая кашель. Мой указательный палец проводит по изгибу ее верхней губы, и она подается ко мне, ее кожа краснеет, а зрачки расширяются.

Было бы так просто впиться в ее губы и поглотить ее целиком, но что-то продолжает удерживать меня.

Например, тот факт, что если она получит шанс сбежать, то никогда не оглянется назад.

Я отстраняюсь, оставляя ее с надутыми губами и болью, написанной на ее мягких чертах лица. Но вместо того, чтобы оставить ее в покое, я усаживаю ее между своих разведенных ног, заключая в капкан. Ее спина прижимается к моей груди, так что я могу вдыхать аромат сирени исходящий от ее волос.

Больше никакого побега. В этот раз я буду держать ее в клетке так, как не смог сделать это много лет назад.