Противники учения о предопределении издревле пытались поразить его древо у самого корня, выдвигая возражение, столь же древнее, сколь и наивное: если всё предопределено суверенной волей Божией, то молитва становится излишней, ибо что может изменить человеческое прошение в замыслах Того, Кто от вечности определил всё происходящее? Это возражение, кажущееся столь логичным для ума, опутанного сетями человеческого рационализма, рассыпается в прах перед двумя непреложными истинами: свидетельством Писания и опытом святых.

Августин, этот титан богословской мысли, на чьих плечах стоит всё западное христианство, отвечал на это обвинение с той простотой, которая есть плод совершенной мудрости: Бог желает, чтобы мы знали, от Кого получаем все дары. Молитва не изменяет решений Божиих, но являет нашу зависимость от Него. Она не информирует Всеведущего о наших нуждах, но преображает просящего через акт признания своей нищеты. Может быть, это объяснение и не исчерпывает всей тайны молитвы, не раскрывает всех механизмов взаимодействия божественного суверенитета и человеческой свободы. Но для души, верной Писанию, это и не требуется. Бог заповедал молиться – и этого достаточно. "Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам". Заповедь не нуждается в философском обосновании для послушной души.

Писание переполнено призывами к молитве, как небо переполнено звёздами. "Непрестанно молитесь". "Всякою молитвою и прошением молитесь во всякое время духом". "Просите, и получите, чтобы радость ваша была совершенна". Эти заповеди не аннулируются доктриной предопределения, но обретают в ней свою глубочайшую основу. Ибо сама молитва – дар благодати, вложенное в сердце желание, пробуждённое Духом побуждение. Мы молимся не вопреки суверенитету Божию, но благодаря ему, не в противоречии с предопределением, но в гармонии с ним.

Но о чём же молиться? Здесь душа сталкивается с парадоксом ещё более озадачивающим, чем парадокс предопределения и молитвы. Ибо сам апостол, этот великий молитвенник, чьи послания дышат непрестанным ходатайством, признаётся: "Мы не знаем, о чём молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными". Если Павел, восхищённый до третьего неба, удостоившийся слышать неизреченные слова, не знает, о чём молиться – что же остаётся нам, блуждающим во тьме своего неведения?

Это признание апостольского неведения есть не смирительная фигура речи, но точнейшее описание онтологической реальности человеческого состояния. Сколько препятствий сокрыто в лабиринтах нашей души! Сколько тайных страстей гнездится в непроницаемых глубинах сердца! Сколько ложных желаний маскируется под благочестивые стремления! Что мне нужно сейчас? Какая добродетель требуется для настоящего момента – терпение или ревность, кротость или дерзновение, молчание или слово? Что Бог желает открыть мне в этот час? Я искренне, от всей глубины своего существа, не знаю.

К этому неведению приходит всякая душа, достаточно избившаяся о стену ложного знания, достаточно утомившаяся от бесплодных попыток составить идеальное молитвенное правило. Все эти молитвословы, претендующие на полноту знания о духовных нуждах, годятся лишь для того, чтобы топить ими печи. Ибо они утверждают, что знают, о чём мне сейчас молиться – в то время как сам Павел не знал. Они предлагают повторять одни и те же прошения день за днём, год за годом, как если бы духовная жизнь была статичным состоянием, а не динамическим процессом преображения. Они замораживают живую воду молитвы в ледяные формулы благочестия.

Первый и безошибочный признак ложной молитвы – это ощущение, что ты знаешь, о чём молиться, и потому механически повторяешь одно и то же содержание изо дня в день. Подлинная молитва всегда начинается с неведения, с признания собственной слепоты, с отказа полагаться на накопленные духовные знания. Единственная молитва, которая должна повторяться неизменно, – это прошение о даровании мудрости: "Боже, дай мне мудрость о том, о чём просить и о чём не просить, о чём думать и о чём не думать, о чём молиться, а о чём не надо". По слову апостола Иакова: "Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, – и дастся ему".

Если в процессе медитации душа ощущает потребность в покаянии – пусть покается. Но кратко, конкретно, без той театральной экзальтации, которая превращает исповедание грехов в религиозный спектакль. Назовите перед Богом конкретное согрешение – в мысли, слове или деле – и попросите прощения. Этого достаточно. "Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды". Исповедание – не долгий процесс самокопания, не археологические раскопки в руинах ветхого человека, но простое признание факта и обращение за прощением.

На покаяние не следует отводить много времени в медитации. Усиленное давление на психику через продолжительное покаяние есть проявление ветхого человека в двух его ипостасях. Во-первых, это игра. Я, конечно, грешу – но каюсь усердно, со слезами и стенаниями, с самобичеванием и самоуничижением. От этого нахожусь всю жизнь в замкнутом круге "хорошего христианина", играю роль в собственном религиозном театре, где я одновременно и грешник, и праведник, и обвинитель, и оправдатель. Этот театр одного актёра льстит эго не меньше, чем откровенная гордость, ибо позволяет наслаждаться своей духовностью под маской смирения.

Во-вторых, затянутое покаяние свидетельствует о непонимании фундаментальной истины: проявление греха в душе и теле есть естественное состояние до смерти. Это не нечто аномальное, требующее постоянного анализа и разбирательства, но норма падшего человечества, с которой приходится жить до окончательного преображения. Ветхий человек не должен становиться объектом пристального интереса. Не невидимым – это невозможно и опасно, ибо ведёт к самообману. Но не интересным. Он должен потерять свою привлекательность как предмет изучения.

Только патологический безумец выкопает труп своего врага и положит его в своей комнате, чтобы ежедневно созерцать его разложение и упиваться ненавистью к нему. Павел не призывает ненавидеть ветхого человека с той страстностью, с которой многие аскеты предаются этой духовной некрофилии. Он призывает забыть его. "Забывая заднее и простираясь вперёд". Ветхий человек распят со Христом, и нет нужды постоянно возвращаться к месту казни, чтобы убедиться, что он действительно мёртв. Ветхий человек должен стать не ненавидимым, но не интересным. Достаточно краткого признания конкретного греха и обращения к благодати прощения.

После молитвы о даровании мудрости, после краткого покаяния, если таковое потребовалось, душа должна обратиться к прошению центральному и основополагающему: "Боже, дай мне увидеть и осознать, кто я есть во Христе". Это не просьба об изменении онтологического статуса – статус уже изменён в момент возрождения. Это прошение об откровении уже существующей реальности, о снятии завесы с глаз души, чтобы она увидела то, что дух уже знает.

Ибо величайшая трагедия христианской жизни не в том, что верующий грешен – это очевидно и неизбежно в падшем теле. Величайшая трагедия в том, что он не осознаёт, кто он есть в глубине своего возрождённого духа. Он живёт как нищий, не зная о королевской крови, текущей в его жилах. Он ползает в прахе самоуничижения, не зная, что ему дарованы крылья. Он томится в темнице ложной идентичности, не зная, что дверь давно открыта.

"Посмотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божиими". Не станем когда-нибудь в будущем, не будем называться условно, по снисхождению, но уже есть и называемся по праву. "Если же дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу". Не потенциальные наследники, ожидающие смерти завещателя, но актуальные, уже вступившие в права наследства. "Итак нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе". Не будет после многих лет подвижничества, но нет прямо сейчас.

Просите Бога открыть эти истины не только уму, который может их признавать доктринально, но душе, которая должна их переживать экзистенциально. Ибо знание о том, кто мы во Христе, оставаясь лишь интеллектуальной информацией, не производит преображения. Оно должно опуститься из головы в сердце, из богословия в опыт, из теории в реальность. "Боже, я знаю умом, что Ты усыновил меня, но душа моя всё ещё живёт как сирота. Открой мне эту истину так, чтобы она преобразила всё моё существование".

Следующее прошение, органически вытекающее из первого: "Боже, дай мне осознать Твою любовь во всех проявлениях моей жизни". Здесь необходимо различение тончайшей важности, несоблюдение которого ведёт в пропасть ереси. Мы просим не о даровании любви – это было бы ересью, ибо любовь Божия уже дарована полностью и совершенно. "Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам". Не будет излита в будущем, не изливается постепенно, но уже излилась – аорист совершенного действия, указывающий на законченность события.

Мы просим об осознании этой уже дарованной любви, о способности различать её присутствие во всех обстоятельствах жизни – радостных и скорбных, желанных и нежеланных, понятных и загадочных. Ибо любовь Божия не ограничивается приятными переживаниями и утешительными провидениями. Она действует и в том, что причиняет боль, и в том, что озадачивает разум, и в том, что смущает чувства. "Кого любит Господь, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает". Наказание здесь не карательная мера, но педагогическое действие любящего Отца.

Апостол Иоанн провозглашает с кристальной ясностью: "Любовь назидает". Только любовь созидает подлинное преображение души. Не страх перед наказанием, не желание награды, не стремление к совершенству, не религиозный долг – но любовь. Всё остальное производит лишь внешнее изменение поведения, оставляя сердце каменным. Любовь же размягчает камень, проникает в глубины, куда не достигает никакое иное средство, преображает изнутри.

Но здесь таится опасность неправильного понимания. Некоторые, услышав об необходимости любви, начинают усиленно пытаться произвести её в себе, как если бы любовь была продуктом человеческого усилия. Они истязают себя, упрекая за недостаток любви к Богу, и тем самым лишь множат внутреннее напряжение. Прошение же о даровании любви логически предполагает, что её ещё нет, что мы нищи и нуждаемся в том, чего не имеем. Это отрицает фундаментальную истину: любовь Божия уже дарована в полноте.

Правильное прошение звучит иначе: "Боже, открой мне любовь, которую Ты уже влил в моё сердце. Дай мне увидеть Твою любовь в этом обстоятельстве, в этом испытании, в этой радости, в этой скорби. Научи меня распознавать Твою любовь под всеми её личинами – даже под личиной того, что кажется мне враждебным или равнодушным". Это прошение не о получении недостающего, но об открытии уже присутствующего, не о приобретении нового дара, но об осознании дарованного.

Затем следует просить Бога направить мысли и чувства в медитации: "Господи, направь мой ум к тем истинам, которые мне нужно созерцать сейчас. Возбуди в сердце те чувства, которые угодны Тебе. Приведи в память те слова Писания, которые служат пищей для настоящего момента". И самое важное: "Даруй мне осознание, что всё, происходящее в этой медитации – каждая мысль, каждое чувство, каждое движение души – происходит по Твоей святой воле, даже если я не понимаю Твоих путей".

Это последнее прошение соединяет практику молитвы с практикой принятия. Оно готовит душу к тому, чтобы не бороться с содержанием медитации, но доверять божественному водительству даже там, где пути Божии непостижимы для разума. Если в медитации возникает не мир, но смятение, не радость, но печаль, не ясность, но тьма – и это по воле Божией, и это служит к благу, и это материал, с которым работает благодать.

После этих прошений наступает время успокоиться и дать Богу направить молитву дальше. Не нужно составлять список прошений, не нужно планировать содержание молитвы, не нужно контролировать её течение. Достаточно того, что вы попросили мудрости, признали конкретный грех (если таковой осознан), попросили об откровении вашей идентичности во Христе и осознании Его любви, предали направление молитвы Богу. Теперь позвольте Духу молиться в вас теми воздыханиями неизреченными, о которых говорит апостол.

Что касается благодарений и слов любви ко Христу – ни в коем случае не следует их вымучивать. Благодарность, выжатая из сухого сердца волевым усилием, подобна искусственным цветам: внешне они могут напоминать живые, но в них нет жизни, нет аромата, нет той красоты, которая исходит только от живого. Слова любви, произносимые по религиозной обязанности, оскорбительны для Бога не менее, чем для человека. Какой муж обрадуется, если жена скажет ему "я люблю тебя" с таким видом, как если бы выполняла тягостную повинность?

Иногда – и это дар чистой благодати – Бог даёт душе почувствовать близость Христа. Тогда сердце переполняется, и слова любви изливаются, как вода из переполненного сосуда. Душа молится как невеста к жениху, с той нежностью и страстностью, с той свободой и непосредственностью, которая характеризует подлинную любовь. В эти мгновения не нужно сдерживаться, не нужно стесняться выражений, не нужно цензурировать свои слова, боясь, что они слишком эмоциональны или недостаточно благоговейны.

Разумеется, существуют границы приличия и благоговения, которые не следует переходить даже в экстазе любви. Не следует обращаться к Богу с той фамильярностью, которая граничит с непочтительностью. Но в пределах этих естественных границ душа должна быть свободна выражать свою любовь теми словами, которые рождаются спонтанно, без расчёта и без страха.

И ни в коем случае не следует поддаваться той мерзкой мысли, что ваши слова исходят из нечистых уст и потому недостойны Бога. Это мышление самоотвержения, пропитавшее традиционную аскетику, должно быть извергнуто из сознания навсегда и без остатка. Какие есть уста, теми Бог и принимает слова любви. Он не презирает несовершенное выражение искренней любви. Отец радуется неумелым словам ребёнка больше, чем изысканной речи чужого человека.

Более того: душа, охваченная любовью ко Христу, пребывает в самом ценном состоянии перед Богом. Это не достижение человеческого усилия, но дар благодати. Это не результат методов и практик, но плод присутствия Духа. Когда душа любит Христа, все заповеди исполняются естественно, все добродетели расцветают спонтанно, все препятствия тают, как лёд под весенним солнцем. "Любовь есть исполнение закона".

Но – и это критически важно – ни в коем случае не следует искать этого состояния, добиваться его, пытаться вызвать его волевым усилием или психологическими манипуляциями. Это дар, который даётся свободно и суверенно, когда Богу угодно, а не когда мы считаем нужным. Попытка вызвать чувство любви к Богу собственными силами приводит лишь к религиозной сентиментальности – суррогату подлинной любви, который питает не дух, но эго.

Если в медитации возникает любовь ко Христу – радуйтесь и изливайте её свободно. Если не возникает – не терзайте себя и не пытайтесь её произвести. Просто пребывайте в том состоянии, которое Бог даёт в настоящий момент, будь то ощущение близости или кажущейся отдалённости, будь то пламя любви или холод безразличия. Всё это – материал, с которым работает благодать, всё это служит к вашему освящению, всё это угодно Богу, если принимается с доверием.

Молитва в контексте мистики совершённого спасения есть не техника получения желаемого от Бога, но процесс позволения Богу действовать в душе. Она начинается с признания неведения – "я не знаю, о чём молиться" – и переходит к прошению мудрости – "научи меня, Господи". Затем душа кратко исповедует конкретные грехи, если таковые осознаны, не задерживаясь надолго в археологических раскопках ветхого человека. После чего просит об откровении того, что уже дано: осознания идентичности во Христе и любви Божией во всех обстоятельствах. Наконец, она предаёт направление молитвы самому Богу и успокаивается, позволяя Духу молиться в ней.

Если в этом процессе возникают спонтанные благодарения или слова любви – прекрасно. Если нет – ничего страшного. Ценность молитвы не определяется интенсивностью чувств или красотой слов. Она определяется искренностью доверия и готовностью позволить Богу вести душу Своими путями, даже если эти пути проходят через пустыни и темноты.