Однажды мне захотелось фотографировать. В возрасте довольно зрелом, кстати. Совершенно не помню, с чем это было связано: возможно, проснулись амбиции рисовальщика, крепко спавшие два десятилетия после заброшенной на полуслове художественной школы; возможно, в мозговой жидкости лопнул случайный пузырёк воздуха и замкнул пару одиноких нейронов; возможно, сработало что-то на генетическом уровне — ведь когда-то и отец мой носился со старым плёночным «Зенитом», купал негативы в кюветах и пачкал руки гидропиритом. Вот и я вдруг ощутил настоятельную потребность приложить один глаз к видоискателю и спустить затвор.
Только сейчас всё стало проще и комфортнее: вся техника цифровая, невероятно умная, сама наводится, сама щурится на солнышко, сама реагирует на улыбку… От человека требуется немногое: зарядил батарейку, нажал кнопку, скачал на компьютер… И делай с фотографией всё, что душе угодно: хочешь — обрежь, хочешь — преврати в чёрно-белую, хочешь — румянца на щеках любимой женщине добавь. Не так много труда теперь нужно, чтобы про тебя сказали в дружеской компании: «Ну, чувак, щёлкни меня — ты ж фотограф!».
Но я не об этом. Сама фотография — если подойти к делу серьёзно, с художественной оценкой — это высокое искусство. Здесь свои законы мастерства, и сделать хороший снимок — такой, чтобы профессионалы одобрительно покивали головой (а хороший процент любителей вообще ничего не понял) — крайне сложно. На это способны единицы из многих миллионов обладателей компактных «мыльниц» или тяжёлых чёрных «зеркалок». Как у этих единиц получаются шедевры — честно говоря, ума не приложу. Наверное, у них в мозговой жидкости больше пузырьков, чем у меня.
Но есть в фотографии кое-что, чего даже у последнего невежды со смартфоном в руке не отнимешь: память. Снять можно и так, и этак, но воспоминания-то живут собственной жизнью. А если кроме памяти у тебя есть ещё немного воображения, тогда за каждым снимком легко спрячется маленький рассказ. Крохотный, как пузырёк воздуха. Примерно вот такой:
Круглая коробочка печенья лежит на скамье в парке Даминху. Солнце уже на закате, и поэтому жёлтая бумага наклейки запекается оранжевым. А блестящая надпись «Печенье джоугунский Сезам» отсвечивает червонным золотом и отражается — но уже тяжёлой бронзой — на отполированной китайскими задами тёмной, массивной скамье. И чуть ниже, гордо: «Производится с 1850 года».
А ведь когда-то в парке Даминху прогуливался шаньдунский принц. Ходил в молчании по беседке взад и вперёд, задумчиво грыз печенюшку. Поглаживал вислые монголоидные усы. В озере за парапетом плескался угорь, стрекоза созерцала далёкую пагоду через сотни фасетчатых сегментов. Стоял у входа в беседку терпеливый чиновник, почтительно склонив голову. И принц, вдруг посветлев челом, отрывисто приказывал: «Пусть казнят обоих!». Чиновник смиренно склонялся в поклоне, пятился задом и потом уходил так же неслышно, как появился. В тёмных глазах его горело бронзовое пламя: принц и понятия не имел, что среди приговорённых была его дочь.
Надеясь непонятно на что, медленно открываю коробочку. Там пусто.
На потрескавшейся старой калитке три замка в неровный ряд. Дачная калитка такая ветхая, что нелепость тройного запора очевидна. Слева ржавеет массивное кольцо какой-то неведомой бронированной щеколды; посередине — скромный серенький глазок обычного квартирного замка; справа — довольно свежий крашеный навесной замок, вставленный в кривые жестяные петли. В просторные щели калитки жизнерадостно зеленеют заросли репейника на заброшенном участке; да и вообще калитку нетрудно перемахнуть сверху.
Возможно, престарелый инструктор по безопасности аграрного института купил эту дачу за копейки десять лет назад. Немного двинувшийся умом, этот суровый, давно рассорившийся с детьми человек копал под домом бомбоубежище, тянул по штакетнику колючую проволоку и вкручивал замки везде, куда только мог дотянуться. Репейнику, впрочем, нет никакого дела до всего этого.
Хромированный олень летит вперёд, забросив назад голову со стилизованными рогами. Задние ноги вытянуты в красивом прыжке, передние как будто смиренно поджаты к самой груди… Он бежит целую вечность по яично-жёлтому лаку очень аккуратной, лелеемой заботливыми руками «Волги» ГАЗ-21 — той самой модели, что сыграла главную роль в фильме «Берегись автомобиля». Олень стартовал в семидесятых, но ещё полон сил.
Должно быть, «Волгу» подарили вышедшему на пенсию кэгэбэшнику, который при Хрущёве и Брежневе ожесточённо боролся с инакомыслием в провинциальном городке на границе Хакасии. Теперь его внук, окончив МФТИ, уехал в Балтимор, нанялся в подразделение «Микрософт», хорошо себя зарекомендовал, получил приглашение в аналитический отдел АНБ в Калифорнии, осел в Купертино, там же и женился. Сейчас он пишет довольно секретные, чрезвычайно трудно отслеживаемые разведывательные вирусы, которые подсчитывают для агентства банковские активы и направление денежных переводов топ-менеджмента «Роснефти».
Кэгэбэшник же ещё вполне жив, выращивает георгины и регулярно полирует оленя пастой ГОИ.
На жёлтом почтовом ящике большая фанерная цифра «восемь», почему-то прибитая вверх ногами (бесконечность со смещённым центром тяжести?). За низким палисадником маленькая лужайка с качелями и засохшими цветами в горшках под стареньким, но аккуратным навесом. Домик двухэтажный, стены из серого камня, крыша застелена некогда красной черепицей. На лоджии второго этажа — поленница: значит, в доме есть камин. Всё небогато, но по-европейски предусмотрительно — как и везде в Белграде.
Хозяин дома только что вышел из ограды, совсем не посмотрев на меня, и неторопливо зашагал к отелю. Лет пятьдесят — пятьдесят пять, лысина, малиновый пиджак, форменные брюки — он явно в штате обслуживающего персонала. Он слегка сутулится, но годы не сточили ещё выправку. Он без пальто — идти недалеко, да и что такое сербский декабрь? Туманы, дожди, серое небо, плюс пятнадцать.
Живёт он один или с женой? Может быть, она погибла под обломками того самого небоскрёба в центре Белграда, чьи развалины правительство не спешит убирать с 1999 года? А может быть, вовсе не погибла, а просто уехала к родственникам в Косово — ещё тогда? Или всё это ерунда, и его благоверная уже лет тридцать как торгует булочками в «пекаре» по соседству?
Закрываю объектив крышкой — из-за тумана стекло начинает запотевать.