Девушка на регистрации сказала, что я могу повысить класс за мили. Окей. Повышайте. Зачем обламываться?

Ждём посадки огромной очередью.

— Похоже, они передумали лететь, — говорю я кому попало.

Кто попало улыбнулся.

— Молчат, ничего не объявляют, значит, всё по графику, — отвечает он.

— Ну, посадка должна была закончиться 5 минут назад, поэтому — не молчат, а умалчивают.

Он улыбнулся.

Наконец очередь пошла. Вернулся другой кто попало — толстячок, седой и с красными глазами. Жаловался, что ему, курящему, очень сложно ждать и похвалил Красноярск за то, что там в аэропорту на втором этаже есть зал для курящих. «Мне-то как раз лучше, чтоб такого зала не было», — сказала я. Это был дружеский стёб, но боюсь, толстячок не понял насчёт дружеского. Тут я уже подаю билет девушке, которая проверяет.

Она говорит: «Для вас отдельный транспорт». Другая девушка, тоже проверяльщица, озадаченно кивает первой, а та, чуть не разведя руками: «Ну… там бизнес». Почему, в таком тоне — не спрашивайте, я сама не поняла. Они мне показали на мужчину, который ждёт на улице. Он взял мой маленький чемодан и повёз к маленькому автобусу. Мест на десять — влезет только «бизнес», и всё. Вроде, это был мерс.

Внутри темно и угрюмо. Странно, от кого они прячутся — какого хрена сидят в темноте? Почему не произносят ни звука? Спереди сидел мужчина в фээсбэшных морщинах. Сзади пухлячок — щекастый и губастый. Я села в ряд между ними. Фээсбэшник смотрел какие-то документы А4 — я видела их отражение в переднем стекле, — а пухлячок шурудил одеждой, как будто переодевался, наверно снимал или надевал пиджак. Молчок, отсутствие какого-либо приветствия, какого-либо взгляда меня напрягало.

Обычно, когда летишь экономом, заходишь в автобус, там чей-то ребёнок орёт, ну, окей — здесь ни у кого нет детей. В автобусе люди смотрят — кому уступить место, здесь места всем хватает. Ну, в конце концов, люди переглядываются, пытаясь понять — ты из города вылета или из города прилёта. Ещё кто-нибудь говорит по телефону или товарищу хвастливо: «Я вот когда вернусь в Москву…» А здесь, в этом слепом, глухонемом кротомерсе все сидят в темноте, друг на друга не смотрят и ни звука ртом не делают.

Стоп! Вот, я нашла главное: «Когда летишь экономом, все отмечают твоё присутствие. А здесь тебя как будто нет». Это сбивает с толку.

Но вот когда вошла баба, вот тогда я поняла… Я отодвинула свой чемодан со словом: «Извините». Немой «бизнес» сохранял немоту. Я старалась не смотреть на них — лучше в пол. На бабе была дешманская юбка убогого цвета — между блёклым жёлтым и блёклым оранжевым. Впрочем, то, что юбка дешманская и цвет у неё убогий, я решила не сразу, а несколько позже.

Защищаясь от всей этой дурости, немоты и тьмы, я сказала Гуглу: «Бэйсик, стэнд ап». И в наушниках заиграла, заявлю прямо — победоносная музыка. Слова типа: проснись, вставай, кричи как сумасшедший. Смотрю выступление, улыбаюсь и вдруг замечаю, что эта овца справа смотрит на меня, оборачиваюсь, а она всё палит, как какая-то возмущённая старая дрянь. Вот тут-то стало понятно, что юбка дешманская и цвет у неё убогий. Я подумала: «Вот, сука!» Показушно закатила глаза, скривила лицо и отвернулась, и опять улыбаюсь.

Первая партия «бизнеса» села до «эконома», второй полагалось — после. Мы просто ждали в машине. Дверь открылась и нам сказали: «Теперь вы можете выходить». Как будто нам на людях нельзя «светиться».

Наконец, мы сели в самолёт, меня уже всё бесило, и я думала, что лучше бы сохранила мили и потом купила на них целый билет. Эконом. Вообще казалось, что эконом намного лучше. Я села у окна, слева от меня ФСБшник, а впереди — сука. Одна на два кресла. Ещё левее был пухлячок, обиженно посмотрел на меня, будто обломался, что не он со мной сидит.

* * *

ФСБшник спросил у стюардессы нежным, даже ласковым тоном — можно ли «повесить пиджак в шкаф»? «Конечно», — ответила девушка. Как будто он сомневался — вот это у него вежливость. И тут я наблюдаю, как она из «стены» достала плечики, повесила на них пиджак и убрала обратно в «стену». Никогда б не догадалась, что там шкаф. А эти «бизнес», оказывается, умеют разговаривать, наверно, только по необходимости — «оперативные фразы».

Самолёт катился ещё минут пятнадцать. Именно катился. Мрачное безмолвие продолжало давить. Я выбрала на телефоне нужный режим и, повинуясь окружающей энергетике, включила песню «Bermuda triangle». Пошли вы! Я тоже не хочу с вами разговаривать! «Мы, мы, мы ничего не знаем, мы, мы, мы никогда не говорим, потому что мы, мы, мы — криминал», — поётся в песне, раньше не понимала, что это значит, но теперь-то ясно — это лететь бизнес-классом.

Я будто оказалась в тайном обществе. В одном фильме видела, было заседание этих таинственных ублюдков, они обсуждали, вернее, один из них делал доклад, остальные, как обычно — молчали, — доклад о доходах с работорговли, проституток и наркотиков со всего мира. Настолько таинственные и могущественные ублюдки, что кажутся мистическими. Как бермудский треугольник. Жутко и бесит.

«Who's more gorgeous new world order? — кто лучший в новом мировом порядке? — грозился репер в моих наушниках, — that's we are, — это мы…» Он имеет в виду себя и своих друзей, а не меня, конечно. Захотелось ему по роже треснуть.

* * *

То ли от страха, то ли из смелости я, наконец, нарушила тишину, сказав фээсбэшнику: «Похоже, они всё-таки передумали лететь». Тут мы как раз стали взлетать, и — о чудо! Сосед мне ответил. Даже пошутил. Что, мол, они меня услышали. Я сказала: «Да, надо было раньше пожаловаться», — и засмеялась. Это как если б болото вдруг двинулось и сорвалось течением, как река, и с него слезла бы вся тина.

Когда раздавали меню, про меня чуть не забыли, и я таким голосом рявкнула: «Девушка, а мне?!», что девушка напугалась, и ФСБэшник тоже. Он уже почувствовал, что со мной что-то не то, и наверняка решил быть со мной помягче на всякий случай.

Сначала принесли всем сок в стаканах и раздали бутылки воды. Фээсбэшник немного раздумывал, но соглашался на всё, что дают, я, глядя на него, — тоже. Ещё каждому давали сумочку с причиндалами для путешествия, это мы тоже взяли.

Потом было нечто ужасное. После того, как девушки поменялись, та, которая принимала заказ, ушла, а раздавать пришла другая, она принесла всем подносы с салатом. Я внимательно глядела в салат, надеясь, что мне показалось, но поморгав пару раз, поняла, что всё-таки — там кусок трупа! Рыба в моей тарелке!

— Девушка-а! А что это такое?!

Девушка разносит оставшиеся пару подносов, нас же семь человек в бизнесе.

— Девушка!

— Девушка! Я это не заказывала! Это какая-то ошибка!

Тут фээсбэшник робко вставил: «Салаты у всех одинаковые».

— Ну и что! — я отвечала на реплику мужчины, но так, будто сказала это мне стюардесса. — Тогда вообще не надо было его приносить! Я же просила — только вегетарианскую еду!

Я пихала весь поднос стюардессе, но она взяла с него только тарелку с салатом.

Весь бизнес терпел, а стюардесса и подавно. Я была в таком ужасе, что не сразу заметила, что ору. Тут я посмотрела на поднос и увидела там десерт — пирожное. И шоколадку. Вдох-выдох. Моргнула, моргнула.

— Вам что-нибудь принести к десерту? — нежным терпеливым тоном.

— Что принести? — холодным и сухим, возмущённым по инерции.

— Чай, кофе или другие напитки.

— Какие другие? — всё таким же.

— Вина.

— А какие у вас есть вина? — уже мягче.

Кстати, я заметила, что у дамы впереди бокал белого.

— Белое, красное.

— Ну, а какие?

— Сейчас сбегаю, узнаю.

— Подождите, ну хотя бы откуда? Новозеландское есть?

— Сейчас узнаю.

— Да не надо, подождите.

Но она уже убежала.

— У нас французские.

— Французские, — повторила я разочарованно, — ну и как они — хорошие?

Но девушка снова убежала — выяснять, как они называются, прибежала, сказала мне, я французских не знаю, поморгала, спросила: «Ну, дак и что? Они, ну… приличные?»

— Ну, хорошие.

Мне принесли кофе и маленький смешной бокальчик с самолётиками, там белое винцо. Кофе хорошо к пироженке, а вот к вину хороша шоколадка. Я попросила второй бокал. Оно и правда ничё такое — вино. От кофе мне захотелось в туалет, а сосед поспешил уснуть, чтоб я его опять чем-нибудь не напугала.

Тут я на него озадаченно смотрю…

И думаю: как бы перелезть и не разбудить. Места в бизнесе много, пихаться не обязательно. Но вылезть из большого кресла тоже сложно.

Седой мужик справа, из тех, что выгрузился до эконома, сразу заметил мои странные поползновения и уставился не то с укоризной, не то с недопониманием. Потом показал мне на стакан, сохраняя всю серьёзность лица, мол — поставь его подальше, а то можешь смахнуть локтем. Ну да, он решил, раз кто-то хочет в туалет и пытается перелезть через фээсбэшника вместо того, чтоб его разбудить, значит, этот кто-то достаточно пьян, чтоб смахнуть стакан локтем.

А ведь это ещё второй стакан не опустел. Он стоял на столе между двумя креслами — это стол-диван с двумя впадинами-сидушками. И чем ближе к стенке, тем стол более покатый. Но я, так и быть, отставила стакан подальше, потому что покатость казалась менее опасной, чем мои пьяные локти. Не мне, но… Я была уже на той вершине добродушия, когда если кому-то что-то кажется эдакое волнительное, то ладно уж, сделаю, как они просят.

Запрокидываю ногу, задница маячит почти перед самой физиономией фээсбэшника, а нога так и не касается пола — кресло широкое, чёрт! Вроде не коротышка, но никак. Я убрала ногу, развернулась. Посмотрела на спящего, вздохнула. Передом пролезать вообще как-то даже пошловато. Я снова пробую задом проскочить: перекидываю левую ногу, правой встаю на носочек, но левая до пола всё равно не дотягивается, надо прыгать, но можно задеть фээсбэшника, и тогда будет уж совсем странно… Проще взять да разбудить.

А в бизнесе всего семь человек: спереди мадам, на которую уже неохота обзываться, спящий сосед, пухлячок — так и поглядывает на меня, видимо, завидует фээсбэшнику, седой недоумевающий мужчина и ещё какой-то рыжий. Этот рыжий теперь тоже меня заметил. Он смахивал чуток на Абрамовича. Чуток. Дружелюбно заулыбался и показал знаками, сильно махая руками, мол:

— Да прыгай, не бойся.

— Не, не, вдруг шмякнусь?

— Ну тогда разбуди уже его да иди. Ну, хочешь же ведь… Чего такого?

Тут спящий почувствовал, что какое-то махалово в салоне происходит: то я ногами машу, то Абрамович руками, вот тот и проснулся. Я улыбаюсь рыжему, мол: «Видишь, всё само собой…» Похлопала фээсбэшника по плечу и тихонько так, как ни в чём не бывало: «Пропустите меня, пожалуйста». А когда вернулась, ещё волновалась: не рассказал ли ему кто, какой цирк тут происходил? Вроде всё в порядке. Рыжий мне заговорщицки улыбался.

Приятно, когда тебе заговорщицки улыбаются. Особенно после того, как все угрюмо смотрели в пол. Как будто мы тут все свои. Рыжий наверно думал: «Какая милая, простая девушка». Короче, я засмущалась, сама стала смотреть в пол. Что я, жениха, что ли, собралась выбирать в бизнес-классе? Ну и что, что я мнительная? А то можно подумать, для читателя это сюрприз…

Заметив, что я не обращаю на него внимания, рыжий отвернулся. Надеюсь, не обиделся. Тут эта овца спереди собралась в туалет, а там уже занято! Ха-ха! Нервничала, смотрела по сторонам.

— Что-то долго.

— А там с другой стороны? — сказала я.

— А тут вроде всего один, насколько я знаю.

Я опростоволосилась! Теперь эта знает, что я в бизнес-классе первый раз.

— Ну, можно туда сходить, — я махнула в сторону эконома.

— Да нет, я подожду, — сказала она, внимательно на меня глядя. Как-то по-свойски. Она ведь тоже винцо пила, подобрела, расслабилась. Уж не знаю, что её напрягало.

И вот пока она меня разглядывала, я её тоже разглядела и заметила, что у неё бородавка прямо между бровей. А-ха-ха! Такая смешная! И даже эта мадам как родная стала, вот этого я не ожидала.

А вообще, читателю не показалось, что в рассказе кого-то не хватает? В бизнес-классе восемь мест, но было всего семь человек: я, фээсбэшник, бородавка, седой, пухлячок и рыжий. Сколько получается? Кто ещё один?

Девушка с бордовыми волосами. Вот она точно из тайного общества, я так и не увидела её лица. А из-за всех этих ассоциаций очень хотелось. Никак не могла подойти достаточно близко и развернуться, чтоб увидеть хотя бы профиль.

В одном фильме про квантовую физику говорили про наблюдателя: «Вы не смотрите — и там поле множества возможностей, вы смотрите — и там проявляется одна функция». Так же казалось и про её лицо — там могло быть что угодно, но если б я увидела, там было бы нормальное лицо. Но я не увидела.