Собака высунула маленькую пушистую ярко-оранжевую морду из рюкзака и тявкнула.

— С собаками нельзя! Куда собаку… — запоздало выкрикнул Никишин. Но девчонки уже прошли через турникет и подошли к лифту. Сейчас сядут и поедут. На пятый — на гистологию, может, на четвёртый — там находилась кафедра физиологии, или на третий — на биохимию. На первом и втором этажах обосновались клинические лаборатории.

— Уже и собак таскают с собой…

Никишин работал на вахте лабораторного корпуса уже почти год. До этого служил в педагогическом институте на кафедре химии. Но когда поставили диагноз — уволился. Устроился сюда, поближе к медицине. Хотел преподавателем, но не было вакансий. Известно же, если болеешь и нет у тебя среди медиков ни родственников, ни хороших знакомых — лучше сразу сдохнуть. Не мучиться. Поставили ему хроническую обструктивную болезнь лёгких. Это когда человек периодически кашляет и задыхается не пойми от чего. Навыписывали таблеток всяких. А ему то лучше, то хуже. Как-то молодая дура-врачиха посоветовала:

— Вам бы где-нибудь у моря жить, где тепло и воздух чистый, целебный.

Усмехнулся, ответил эдак спокойненько:

— А что, продам здесь свою гостинку, добавлю миллиончиков пять да и обоснуюсь у моря. В Сочи. Или, положим, в Крыму — и подмигнул. А та, видимо, сама поняла, что сказала несуразное. Смутилась, покраснела. Выписала рецептов по-быстрому и отправила домой. Выздоравливать. Да и правильно — некогда ей разговоры разговаривать. Ведь на каждого больного отведено у неё минут пятнадцать-двадцать. Больше — нельзя. Иначе не успеет все бумаги заполнить да ещё в компьютер данные внести. Теперь ведь так положено. Для дополнительной эффективности лечебного процесса.

Сказать по правде, догадывался Никишин, откуда болезнь эта у него взялась. Надышался реактивами. Всё надеялся диссертацию защитить, а не вышло. Сначала набранный материал заведующий кафедрой отдал племяннику. Потом вообще смешно получилось. Аспирантке профессорской помогал. Попросили его методикам ту обучить. Голубоглазая, локончики белые, реснички нарощенные как опахала — вверх, вниз. Сама тонкая, а попа — пышная, увесистая.

— Ой, не получается… Ах, а тут как? — и смотрит, как на… Бога. Лестно, конечно, было. Короче, сделал за неё всё. Три года работал. Потом год писал. Уехала она на защиту в Питер. Вернулась, дождалась диплома кандидатского и опять в город на Неве укатила. Жалел потом, что не выставил ей цену конкретную за труды. Боялся обидеть. Так и отделалась улыбочками обещающими да полунамеками прозрачными. Эту несправедливость судьбы Никишин считал главным событием своей жизни, и поэтому всем о ней рассказывал, настойчиво и почти с гордостью. Другие так рассказывают про охоту, рыбалку, баб.

— Ты представь, я ей все уравнения расписал! Ты видел когда-нибудь молекулу ДНК?

— Не-а, — зевая, отвечал напарник на вахте, — она сильно маленькая.

Как-то Никишин шёл мимо городского дворца культуры и увидел объявление, что проводится набор в оперную студию для взрослых. Занятия — бесплатно. И решил пойти. Слышал — полезно это.

Занятия в студии вела немолодая оперная певица Галина Евгеньевна. Высокая, статная. Густой хвост чёрных кудрей на затылке, скреплённых сверкающей разноцветными камнями заколкой. Было подозрение, что это чёрное богатство — накладка. И концертмейстер — Жанночка. Рыженькие кудряшки вокруг худого личика. Остренький носик, небольшие быстрые тёмные глаза — лесная мышка. Есть такие, черноглазые, с рыжей спинкой.

Ходил в студию с удовольствием. Сначала — упражнения для голоса, распевка. А затем… «Как прекрасна даль морская, как влечёт она, сверкая, обнимая, будто лентой, берег дивного Сорренто…» «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая…»

Пели арии из опер и оперетт, старые итальянские и французские песни, русские романсы. Мелодии удивительной красоты легко вдыхались и выдыхались. Что-то внутри расправлялось, расцветало, как «сад в подвенечном уборе…»

Занятия проводились бесплатно, но студийцы должны были принимать участие в отчётных концертах дворца культуры. И для Никишина это стало той самой ложкой дёгтя. С детства присутствовала у него боязнь сцены. От всевозможных выступлений отбрыкивался любыми способами. Первые полгода участие в концертах можно было не принимать — не готов. Но вот стали готовиться к концерту на восьмое марта. И выяснилось, что и результаты — хорошие, и репертуар — подходящий. Короче, надо спеть. Выбрали одну итальянскую песню и один романс. В день концерта с утра болела голова и подташнивало.

— Не пойду, — решил Никишин.

К вечеру полегчало, стал подумывать:

— А не пойти ли?

В семь позвонила Жанночка.

— Вы же на Мира живёте, буду мимо проезжать, давайте заеду за вами, — предложила она.

— Да не надо, я сам… — выдавил Никишин, стало вдруг жарко и в голове опять зазвенело.

Без двадцати пяти восемь бросился на остановку:

— Успею…

Тратиться на такси не захотел.

Автобус медленно тащился по пробкам.

— Опоздаю, — думал Никишин, с раздражением посматривая на нерусскую кондукторшу, смуглую, черноглазую, в пёстрых шароварах и тёплой стёганной куртке.

Остановка «ГорДК». Ринулся к выходу, по ступенькам. Успел!

Валерия Петровна тоже спешила на концерт, она занималась в оперной студии уже четвёртый год. Под курткой на ней было розовое кружевное платье и розовая меховая жилетка, привезённая из Турции.

В июле Валерия была в Кемере. Нашлась и попутчица — соседка по даче Олечка. Олечке было уже далеко за сорок, как и самой Валерии, но это детское капризное личико, тонкий нежный голосок… Возможно, поэтому все, даже малолетние внуки Валентины Ивановны, ещё одной дачницы, так её и называли — Олечка.

Семичасовой перелёт, и вот оно — море, горы, покрытые сосновым лесом… Валерия рассматривала пинии — средиземноморские сосны. От сибирских заметно отличаются. Крона — широким тёмно-зелёным зонтиком. Ствол — тонковатый, искривлённый. Необычно, но смотреть приятно.

Высокое квадратное здание отеля, номера по периметру, в центре — пустое, полное воздуха и мягкого полумрака пространство. Дежурная за стойкой прекрасно говорила на русском языке. Оказалась грузинкой из Тбилиси, приехавшей работать на сезон.

В первый же день пошли на море. Галечно-песочный пляж, волны — зеленоватые, прозрачные, стайки крохотных, тускло-серебристых рыбок. Стройные загорелые парни, тоненькая девушка и две дамы постарше играли в пляжный волейбол. Волейбольный зазывала подошел и к Валерии с Олечкой:

— Волейбол играем, да?

И так захотелось пойти!

— Лерочка, да ты что, а вдруг тебе плохо станет, а как же я? — голубенькие Олечкины глазки были испуганными и даже, кажется, с проблеском слезинок.

Осталась наблюдательницей. И каждый день украдкой косилась на игроков, легко прыгающих, смеющихся.

Вечерами гуляли по торговым улицам посёлка. Шубы и шубейки, сумки, обувь, украшения из золота и серебра, платья, футболки. Сладости, специи, гранатовое вино. Продавцы вальяжно сидели возле магазинов в креслах за столиками, ели, пили чай, кофе. При виде женщин оживлялись, подходили, предлагая свой товар. Возле одного из меховых бутиков познакомились с молодым, очень красивым турком. Синие глаза с прищуром. Мягкая, кошачья пластика движений.

— Шубы покупай, недорого отдам! В подвал спустимся, там весь товар, выберем-примерим…

Поболтали, посмеялись, пошли дальше. А ночью Валерии Петровне приснился сон. Волны, фелука, пират с синими глазами. Встала в дурном настроении. Ругала себя — начиталась, дура, Сабатини, насмотрелась мыльных опер в духе сериала «Великолепный век».

Две недели отдыха подходили к концу. В предпоследний день решила сходить за сувенирами. Без Олечки, которая до ужаса надоела своим бесконечным нытьём и утомительной беспомощностью в самых простых бытовых вопросах.

По улице шла быстро, целенаправленно. Вот тот самый меховой магазинчик. Синеглазый продавец, казалось, не удивился, заулыбался, кивнул как хорошей знакомой:

— Пойдём, посмотрим товар?

В номер Валерия вернулась довольная, раскрасневшаяся. С большим пластиковым пакетом в руках.

— Лерочка, что так долго? Я ужасно волновалась! — Олечка смотрела с укоризной. — А мне нельзя волноваться! Чувствую, что давление подскочило! А что в пакете?

— Жилетку подарили, — гордо ответила Валерия.

Светлана Сергеевна тоже посещала оперную студию. Шла она на концерт медленно, осторожно нащупывая ногами землю. Выступать Светлана не боялась. Вспоминался прошедший год.

На свадьбе сына Светлана Сергеевна плакала. Не от счастья. Невеста Андрея, а теперь уже жена, Алёна, совсем ей не понравилась. Дело в том, что Светлана планировала женить сына на Ольге, дочери начальницы. Ольга была копией своей матери — деловая, решительная, сметливая. Но, увы… Сын выбрал другую. Маленькая, худенькая, тёмненькая, похожая на чёрного бродячего котёнка. На лице только и видно, что глазища серые. И профессии нет. Вроде бы рисует что-то.

Поселились молодые вместе со свекровью — большая четырёхкомнатная квартира в центре города позволяла. Сын рано утром уходил на работу, Светлана с невесткой оставались вдвоём. У риелтора режим работы ненормированный — Светлана уходила из дома в разное время, иногда допоздна задерживалась. Алёна не работала — целыми днями рисовала. Организовала себе что-то вроде мастерской возле окна их с Андреем комнаты. Там стоял мольберт, на маленьком столике были разложены краски, кисти и прочие непонятные для Светланы Сергеевны предметы. Сюжеты картин у Алены разнообразием не отличались — на всех полотнах были цветы и странные ангелы. Цветы в букетах, на клумбах, разбросанные по столу, по полу… Цветущие кустарники, деревья. И в этих цветах прятались крохотные ангелы. Вот пышная, растрёпанная ветка белой сирени, каждый цветок — множество оттенков белого, лиловые, серые, тёмно-синие тени. А в цветах спрятался ангел с бледно-голубыми крылышками. Букет из полевых цветов в глиняном кувшине — ромашки с красновато-жёлтой яичной сердцевиной, такие яркие желтки Светлана видела в яйцах у домашних кур, тёмно-синие колокольчики, а из-за кувшина выглядывают хитрое, совсем не ангельское личико и кончики тёмных крыльев.

Однажды Светлана Сергеевна решила научить невестку печь блины, приготовилась, достала посуду, муку, яйца, молоко. Алёна стояла с отсутствующим видом. Вдруг повернулась и ушла к мольберту.

«Как к пустому месту относится», — подумала Светлана Сергеевна.

И нервы не выдержали. Сорвалась.

— Да сколько же можно! Ни помощи, ничего! Хоть бы на работу устроилась! Марает и марает картиночки эти свои дурацкие! На шею уселись мне и ноги свесили!

— Наконец-то! А я-то ждала, когда что-то искреннее здесь услышу! — Алёна бросилась в прихожую, хлопнула входной дверью.

— Мама, ну зачем… — сын побежал вслед за женой.

Хрупкий мир окончился, военные действия были открыты. Молодые переехали в съёмную квартиру. Сын приходил иногда, садился за стол, вздыхал укоризненно. Светлана наливала ему борщ, затем второе — котлеты, пюре. Пили чай с домашним тортом.

— Чем тебя там кормят-то? Небось, всё суши да пиццу заказывает эта твоя… — имя невестки больше не произносила.

Одной было плохо. По вечерам в углах квартиры гулял холодный ветер, студил шею и позвоночник. По утрам болела поясница, под лопатками. Ныли колени. Вспомнила рассказ одной из коллег-риелторов. Той тоже попалась невестка неудачная — гулёна, выпивоха. Посоветовали сходить к колдунье. И что вы думаете? Разошлись! Мысли лезли в голову… Всякие. Почитывала объявления о магических услугах. Стала, между делом, расспрашивать знакомых — не знают ли они, мол, какой-нибудь бабушки, настоящей, сведущей. Спросила и ту свою коллегу. Нашлось несколько вариантов. Перебирала, думала… Решилась.

Ведунья жила в типичной серой девятиэтажке на восьмом этаже. Лифт не работал. Светлана Сергеевна поднималась с трудом, останавливаясь на площадках между этажами.

«А может, ну его? Не ходить?» — мелькнула мысль. Но перед глазами появилось наглое невесткино лицо. Как съехали, хоть бы позвонила разок, хоть бы помириться попыталась… Нет. Исчезла, как и не было.

Входную дверь открыла женщина лет сорока. Полноватая, крашеная в белый цвет. Помада на губах ярко-розовая. Халат синий, шёлковый. С вышитыми павлинами. Ритуал провела быстро — наливала воду в чашки, выливала, зажигала свечи, бормотала что-то. Домой Светлана поехала на троллейбусе. На душе было муторно, противно.

Сын стал появляться пореже. Грустный. Спросила, не случилось ли чего. Ответил, что Алёна себя чувствует неважно. То желудок заболит, то еще что. Исхудавшее, озабоченное лицо сына наводило тоску. Светлана перестала спать по ночам, мысль о том, что это она, что это из-за неё, камнем повисла на шее.

С работы уволилась. Уж очень нервное дело — риелторство. В общей сложности прозанималась этим год и три месяца. Думала — прибавка будет к пенсии хорошая. Не получилось. Видно, не в то время родилась. Для молодых это.

Однажды приснилась мать-покойница. Сердилась, грозила пальцем:

— Светка, дрянь такая! Опять конфеты все сожрала!

Водился в детстве за Светланой такой грех. В те годы хорошие конфеты в свободной продаже практически не встречались. Коробку шоколадных «достать» нужно было «по блату» у знакомых торгашей. Добывали такую коробочку, припрятывали её до праздничной даты. А маленькая Светланка потихонечку, конфетку за конфеткой… Да и съедала всю коробку. Ругали потом, конечно. И ремнём доставалось.

Звонок в дверь. Без четверти двенадцать. Кого это принесло? На пороге стояла невестка, худая до прозрачности:

— Андрей…

— Андрюша, да что же, как же… — не дослушав, Светлана Сергеевна осела на пол. Всё вокруг стало совсем чёрным.

Очнулась в палате. Микроинсульт. С Андреем было всё в порядке — просто в тот день он задержался на работе, а телефон забыл дома. Алена забеспокоилась, поехала к ней — думала, может к матери зашёл.

Первое время после того, как выписали из больницы, ходила по стенке с палочкой. Сын с Алёной вернулись. Невестка помогала мыться, готовила еду, выводила на прогулку. Видно было, конечно, что без особой любви это делалось. Но всё-таки. В квартире опять появился мольберт. И картины с ангелами и цветами. Не сказать, что они стали больше нравиться Светлане, но она присматривалась к ним, вглядывалась, старалась понять… Вот крошечный ангел, сидящий на цветущей яблоневой ветке. А рядом — воробей. Худой, взъерошенный. Сидят рядом, а — не вместе. Видно, что каждый — сам по себе. Светлана вздохнула. Подумала: «Испеку-ка шарлотку…» — крикнула:

— Алёнка, почистишь яблоки, шарлотку я затеяла!

— Конечно почищу, — ответила Алёна.

Остаток пирога лежал теперь в сумке — после концерта посидим, попьём чай. Традиция такая.

Выступали перед полупустым залом. Постоянные слушатели и поклонники оперной студии — человек двадцать приглашённых пенсионеров и ветеранов громко хлопали каждому артисту.

После концерта сели за стол. Рядом со Светланой Сергеевной уселась полная блондинка лет пятидесяти с вишнёвыми губами и синей подводкой вокруг глаз. На ней была надета ярко-розовая жилетка из непонятного клочковатого меха. Светлана старалась не смотреть слишком пристально, однако вещь завораживала своей нелепостью.

— А, я вижу, вы обратили внимание на мой наряд, — пропела блондинка. — Валерия, а вас как зовут?

— Меня… А меня — Светлана.

— Так вот, эту жилетку мне подарил поклонник. Иностранец, — многозначительно и печально сказала Валерия, — там такая история была — на целый роман хватит…

Блондинка оказалась весьма общительной особой, и скоро Светлана была уже в курсе того, что, помимо пения, она увлекается танцем живота, любит сладкое. Особенно зефир в шоколаде. Обожает маленьких собачек. Таких, пушистеньких. Не любит зиму.

— А дети у вас есть? — спросила Светлана Сергеевна, — у меня сын. Женатый.

Валерия вздохнула.

— Есть. Две дочери. С младшей мы не общаемся уже давно. Как закончила школу, ушла из дома. Три года назад это было… Слышала краем уха, что, вроде бы, недавно замуж вышла… А поступать хотела в Питер, на художника учиться…

Светлана замерла. Неужели может быть такое совпадение?

— А как зовут вашу дочь?

— Алёна… Алёна Воробьёва. А старшая, она у меня от другого мужчины, её покойный муж удочерил просто — продолжала Валерия, — она у меня умница такая. Кандидат химических наук. Но — не везёт. Уехала в Петербург, устроилась там на хорошее место, на кафедру в университет. Так возненавидела её жена заведующего, профессорша. И выжила девочку мою. Да ещё и слухи распустила, что Иришка моя её мужа, академика, увести из семьи хотела. Пыталась потом дочка где-то в науке устроиться, но не получилось. Сейчас продавцом работает. Хочет уволиться и вернуться ко мне.

Никишин сидел рядом с блондинкой в розовом и невольно слышал весь разговор. Иришка… Какая же фамилия была у той аспиранточки? Воробьёва?

Тут розовая жилетка повернулась к нему:

— Вы же недавно у нас в студии? А пели так замечательно! А давайте к следующему концерту какой-нибудь дуэт выучим? Из «Мистера Икс»… Или нет, лучше песню, которую Бабкина и Гор вместе поют…

Валерии всегда нравились стройные, спортивные брюнеты. Она не знала, что Никишин худощав по болезни.

— Вы спортсмен? Вам говорили, что вы похожи на турка?

— Нет, у меня дед молдаванин, — отвечал Никишин; он пил чай, ел пирог с яблоками и улыбался, слушая стрекотание соседки. Дышать было легко.