О радость красок! Снова, снова

Лазурь сквозь яркий жёлтый сад

Горит так дивно, так лилово,

Как будто ангелы глядят…

Лирическая миниатюра

…И если запрокинуть голову и немного прищуриться на осеннее солнце — и так постоять минуту-другую, — скоро нахлынет прибой лиственный, лабиринт световой, сквозной, просолнеченный, наплывут, позванивая в осеннем воздухе, сонмы ангельские.

…Я уходила последней, и что-то заставило меня остановиться у калитки, осенённой щедрой кроной старого платана. Слоновье-серый, необъятный, напружившийся старческими венами, он уже целый век встречал и провожал гостей здесь, у старой калитки. Закрываю глаза, приклонившись к стволу; кора пузырчата, словно кожа старой мудрой жабы, пупырчато-бородавчата, весь он, старик, в грубых белёсых заплатах, что светятся в осенних сумерках. И столько в нём вековой стати, усталости и покоя, что хочется поклониться ему либо положить золотую монетку в трещину ствола.

Стою, закинув голову, пошатываясь и головокружа, блаженно очумелая, смотрю в вечернее лиловое небо, что едва просвечивает сквозь густые хитросплетения сучьев и листьев. И словно вхожу в этот лилово-изумрудный лабиринт, созданный прихотливыми извивами воздуха.

Осенний свет, проходя сквозь холстинковую плоть листьев, становится праздничным, золотисто-зелёным.

И вдруг точно из-за угла дохнул ветер — «о, сколько глаз и уст!» — и встрепенулись, вспорхнулись, и вот уже рукоплещут пролетающей птице, лепечут о скорых холодах… И опять замер платан — оплывший, грузный, со вздувшимися венами, с обильными свечными натёками, суровый, немой — и вот слушает, как льёт свет первая вечерняя звезда.

Нет, он не был одинок. На двухметровой высоте тело платана расходилось на четыре братски похожих ствола, и между ними оставалось довольно места, чтобы там, в глубине их расставания, мог укрыться от досужего глаза армянский голоногий парнишка. Он тоже запрокидывал голову, чтобы утонуть взглядом в извивах лиственного лабиринта, где сквозь небесные просветы глядели на него лиловоглазые ангелы. Лежали на его смуглых худых плечах огромные платановые ладони-листья, изрезанные, испещрённые лабиринтами жилок-тропинок-слов, но разве кто-то сможет прочесть в этих тёмных ладонях их тайную повесть? Круглоголовые ёжики-чинарики перекатываются, перешёптываются о своей скорой участи; пластинки-чешуйки коры, похожие на оливковые и кофейные пазлы, отваливаются, обнажая молодой слой светло-горчичного оттенка. Вот брызнула и замерла на мраморно-пёстром стволе ящерица-изумрудка, в неподвижности невидимая на этой пятнистой оленьей шкуре.

Постою в осеннем оцепенении, а потом соберу негромкий букетик из платановых листьев; вот они — вырезные лапчатые, опалённые осенним пламенем по краешку, и другие — приглушённо-лимонного цвета, и те, что бурой ржавчиной тронутые… Говорят, в Китае платан называют счастливым деревом, а у влюблённых испанцев с чинарой связан красивый обычай: вынужденно расставаясь, влюблённые рассекают надвое лист, и каждый берёт себе в знак верности чувству по половинке. Половинка эта по форме напоминает крыло ангела, осенившего однажды тихой благодатью одинокие души.