Просыпаюсь утром, когда солнце уже плещется за массивными рамами с потрескавшейся краской. У другой стены на кровати с затейливой резной стенкой спит брат. Это Лёня, он всего на год младше, чем я. Подушка истыкана полувылезшими кончиками куриного пуха — вчера мы играли в войнушку.

Подбегаю к окну, шлёпая босыми ногами по большим скрипучим половицам. Сразу под окном небольшая квадратная грядка с помидорами вдоль всей стены дома — тяжёлые плоды уже налились красным, каждый куст заботливо подвязан.

За помидорным полем несколько высоченных яблонь. Каждый из нас занимает свой «этаж» на самой большой яблоне. У старшего брата Юры, как у самого солидного — большая ветка на первом этаже. Он там занимается математикой, ему скоро поступать в институт. Юра настоящий старший брат — заботливый, но строгий как учительница математики. Мы его любим, хотя и побаиваемся — он может и в угол поставить. Потом он тоже станет директором шахты, как его отец, брат моей мамы — и наш дед.

Мой этаж на яблоне второй. Тут у меня прикручен к ветке ящик из-под обуви. В нём спицы с вязанием, учебник по математике и тетрадка; когда Юра занимается, я присоединяюсь иногда к нему. Еще в ящике много художественных книжек — читаю запоем. Хотя больше люблю читать в дождливые дни в комнате.

С другой стороны огорода возвышается тютина. Это ягода — похожая на вытянутую чёрную малину на маленькой зеленой ножке. Но крепится она к ветке огромного, не меньше яблони, дерева. Младшая сестра Оля уже сидит на самом верху. Она собирает тюти-ну в ведёрко, но больше прицельно бомбардирует ей загончик внизу с цыплятами. Цыплята жёлтыми комочками катаются за каждой тютиной и пищат на весь огород.

После обеда в три перемены — борщ, совсем засыпанный зеленью, большие плоские пирожки с картошкой, чай с булочками и неизменным вареньем — мы с дедушкой сидим на истёртом топчане под коренастой яблоней в середине сада. Ветерок перебирает редкую листву и седые волосы деда. Перед нами шахматы — сицилиан-ская защита. Дедушка начал напевать «ты ж меня пидманула» — значит, он выигрывает.

От летней кухни перед домом доносится ворчание бабушки: «Лучше бы ты делом занялся». Дед не обращает на него внимания. А я вздрагиваю и виновато смотрю в сторону кухни. Но я не могу бросить партию.

Летняя кухня — это маленький домик, побеленный извёсткой. Там всегда затоплена печь, на печи булькает варенье или какое-то другое варево. За печкой постель прабабушки (мы зовем её просто баба Наца). Она ходит, согнувшись, с палкой выше её роста. Или сидит перед расстеленным на земле покрывалом, где сушатся фрукты, и шамкает беззубым ртом на полукраинской смеси с русским, отгоняя от них всех летающих и ползающим любителей сладкого: «Кыш, потвора».

Бабушка в юбке из старого серого ситца тоже переваливается с ноги на ногу при ходьбе, у неё больные ноги. Но она работает всегда. Даже когда приляжет отдохнуть, в руках у неё книга.

Книжный шкаф гордо занимает целый угол большой квадратной комнаты в доме. Книги с потёртыми корешками и ветхими страницами стоят в беспорядке. Я люблю просто наугад вытаскивать книгу. Попадается то география Обручева, то Джек Лондон, то раскраски из мультфильмов. Рядом висят большие часы с маятником, иногда они громко звенят.

У другой стены на комоде стоит большая японская фарфоровая кукла. Она привезена с Сахалина, куда семья уезжала во время немецкой оккупации.

Потом Гуково — моя родина — попадёт на границу, через которую иногда перелетают снаряды с той стороны. А сейчас мы ездим на Донец купаться, никакой границы нет, только бесконечные деревенские улочки.

В спальне кроме кроватей стоит старый сундук. В нём лежит японский бумажный зонтик от солнца с яркими цветами и бабушкины платья довоенной моды — с круглыми воротничками, застежками на пуговицах и длинными юбками полусолнце. Мы с Олей надеваем их, берём зонтик и гуляем из комнаты в комнату как по бульвару. Потом закрываем ставни в комнате, развешиваем бельё и одеяла между стульями, шкафом и кроватью. И комната превращается в таинственный замок. По его лабиринтам мы крадёмся и громко кричим, обнаружив лазутчика.

Когда возвращаются с работы взрослые, мы устраиваем шахматный блицтурнир. В шахматы в семье играют все — взрослые и дети, даже бабушка. А вот в футбол на площадке между соседскими дворами мы играем без неё.

Поздно вечером дедушка поёт скрипучим дрожащим голосом «дивлюсь я на небо, тай думку гадаю». Мы подпеваем ему нестройным хором. За окном мигают звезды между невидимыми в темноте ветками.

Когда все засыпают, дом становится тихим, только громко отстукивают секунды большие часы. Я тихонько достаю из-под подушки детскую книжку, купленную мной случайно на углу нашего квартала с лотка. В ней нарисованы рисунки из звёзд — созвездия зодиака. Отдельная страничка про Млечный путь — огромное скопление звёзд. Накидываю на плечи тёплую кофту и крадусь с книжкой к выходу. Около сарайчика под летней кухней над столом всегда ночью горит фонарь, вокруг которого вьются мошки. Но фонарь освещает только стол и часть стены. А невидимый в темноте ночной сад шуршит и стрекочет. Стараясь не смотреть в темноту — убегу ведь назад! — залажу сначала на стол, с него на сарай, а потом уже на крышу летней кухни. Заслонённое раньше домами и большими деревьями небо раскрывается во всю свою ширь. Сажусь на конёк крыши, достаю книжку и фонарик. Но мне почти не надо смотреть в книжку — звёзды для меня уже хорошие знакомые.

Вот сверкает Вега белым алмазом. Рядом, раскинув крылья, летит Лебедь вдоль Млечного пути, который протянулся через всё небо слабо святящейся полосой. Навстречу ему летит Орёл со сверкающим во лбу Альтаиром. А перевернутая буква «М» Кассиопеи зависла над самым горизонтом. Я вглядываюсь в Млечный путь и начинаю различать отдельные световые уколы слабых звёзд в этом мерцании.

Эта тёмная бесконечность неба с блёстками звезд совсем не такая, как пугающая темнота сада. Она, казалось, совсем близко — вот я её вижу! И в то же время она безмерно далеко — на Земле нет таких расстояний. Я ещё не понимаю язык этих больших часов неба, а просто до слёз в глазах вглядываюсь в россыпи звёзд и не знаю, зачем я на них так долго смотрю.

Потом я поступлю на физфак — только потому, что увижу на крыше университета небольшой купол обсерватории.

Потом больше: я смогу почувствовать связь между небом и землёй, подчиняющую себе всё, как гравитация; астрология лишь её сухой слепок. Когда её видишь и чувствуешь, обыденное существование превращается в волшебный мир: всё вокруг становится языком, которым говорит со мной небо. А без этой связи для меня мир гаснет, превращается в тёмный сад пугающей судьбы — с маленьким пятном света от фонаря моего сознания.

На крыше уже становится холодно. Я зеваю, кутаясь в кофту, и начинаю спускаться вниз — пора спать. И говорю звездам: «До свидания».