Майору Блинову указали на кресло и вежливо попросили подождать. Блинов медленно — он был грузным мужчиной — опустился в объятия кожаного чудовища и посмотрел за окно. Край подоконника был необычно высок, город как бы заглядывал в комнату, привстав на носочки. Неровная каёмка пёстрых крыш, несколько любопытных голов высоток, долговязые братья-близнецы торгового центра. Небо было чистого, просветлённого лазурного оттенка, чуть прибавляя синевы в зените. Там длился перистый след самолёта. Его самого не было видно, он совершенно сливался с небесами, и лишь по тому, как раздваивались пенные, новорождённые струи реактивного конденсата, было понятно, где у него крылья.
Блинов вздохнул, скучающе окинул взглядом комнату. Как и кресло, она была чудовищна. Блинов взял с тарелочки дольку апельсина, задумчиво пожевал, потом снова уставился в окно.
Блинов аккуратно затворил за собой дверь и осмотрелся, давая глазам освоиться с полутьмой. Пожалуй, лучшее место было на стуле, у окна. Половицы тяжело скрипнули под его шагами, но стул оказался добротным и смолчал. Майор вытащил пистолет из кобуры, проверил обойму и положил оружие на подоконник. Теперь ждать.
Смеркалось, но фонари ещё не зажгли. Всё было синим. Редкие снежинки почти не оставляли следа на мостовой. Урча мотором, прокатился привычный красный даблдекер. На углу переливалась радугой вывеска туристического бюро «Апельсин». Там, внутри, за янтарной витриной, в тёплом свете, сидела за столом девушка — должно быть, менеджер. Она что-то писала на листке, чуть сгорбившись и заложив одну ногу на другую, склонив голову с короткими, стриженными под мальчика волосами. Юбка у неё тоже была короткая, и Блинов хорошо видел худое, длинное бедро. Блинов принялся было вяло рассуждать про себя, что ей с такой фигурой куда больше пошли бы… но в этот момент кто-то повернул ключ в замке.
Пока опрашивали хозяйку, майор Блинов всё стоял, чуть подавшись вперёд, уткнувшись лбом в холодное стекло. По оборотной его стороне катились, мешая друг другу, нервные капли. Дождь брызгал, а не лил, поминутно меняя своё направление, запрыгивая под зонты и капюшоны. Перед магазином напротив двое насквозь промокших грузчиков разгружали ящики с апельсинами. Три-четыре оранжевых, нелепо праздничных цитруса уже скатились на асфальт, а один почти утонул в глубокой луже. Этот был почти красный. Капли беспорядочно молотили по воде и по его пористой, тропической и новогодней макушке. Блинов всё ждал, не наступит ли кто на апельсины, случайно, впопыхах, но не дождался.
Голос женщины пробился сквозь оцепенение Блинова, она почти кричала на собеседника. Майор поморщился и сделал знак, чтобы хозяйку увели. Когда он вернулся к окну, грузчики уже ушли, прохожих тоже не было видно. Апельсины с асфальта подобрали. Остался лишь тот, красный, утопленник.
Блинов закинул в рот таблетку и запил тёплым отваром. Поморщился, крякнул. Отвёл рукой штору и, всё ещё морщась, выглянул во двор.
Убогий скверик в такую рань был практически пуст. Ни мамаш с колясками, ни бомжей с грязными рюкзаками. С десяток голубей жались друг к другу на толстом проводе, режущем пейзаж наискось. Посреди сухой, засыпанной пыльными листьями поляны трое пацанов гоняли пустую бутылку из-под «Фанты», оглашая сквер пронзительными криками. Поодаль валялись их школьные ранцы. Блинов посмотрел на свои именные — прощальный подарок коллег — часы и усмехнулся: ведь уроки-то уже начались. С кухни доносился шум льющейся воды и характерное скворчание сковороды. Шкварки, как он всегда любил. Скрипнула дверь за спиной.
— Зоюшка, ты не померишь мне давление? — рассеянно спросил он. И в ту же секунду, в то же мгновение, когда он понял, почувствовал, догадался, что это не Зоюшка, Блинов услышал щелчок затвора.