Мы сидели в кафе на Большой Советской. До девяносто восьмого года оставалась неделя. За окнами шевелился принос – вдовы, алкаши, фильтры. Первые несли монеты, крестики, цепочки, коронки. Последние скупали и несли нам. Не чаще чем раз в час забегал Федя по кличке Сито и показывал что-то более-менее ценное. Водка пилась лениво, настроения не было, а все потому, что Игорек отжимал у меня уже вторую сотню в нарды.
– Еще по одной? – он выиграл в очередной раз.
Входная дверь открылась и, занося с собой снежный ветер, вошел Ваня, любимый всеми здешними. Сделав круг почета и поздоровавшись даже с официантом, Ваня тяжело сел за наш стол. Игорек и я сидели молча и ждали – чего, сами не знали, но не просто же так приперся Ваня в такую погоду. Он молчал и вдумчиво рассматривал игральные кубики. Был он, как мне тогда казалось, взрослым и каким-то надежным. Ему единственному из нас уже перевалило за тридцатник. Были у него и живот, и беременная жена, и «Круизер».
– Ну? – не выдержал Игорек.
– А? – Ваня очнулся, махнул бармену и заговорил тихо и быстро.
У нас был странный обычай. Нельзя переспрашивать, так что слушать и вникать приходилось сходу, и сразу действовать, ну а если нет, то бегай всю жизнь, как Федя по проспекту.
– Наши таврические копатели подняли груз. Перепугались и закопали обратно. Ночуют в палатках недалеко. Ждут подмогу. До смерти боятся хохлов. Надо съездить и все забрать. На машине. Там дорогобужские денежки…
– Ого! – Игорек закурил. – Как они в Крыму оказались?
Ваня развел руками и закатил глаза.
– Рыжье? – спросил я.
– Ты тупой, Заборов? Сказал же, Дорогобуж. Русское средневековье только в серебре.
– Не догнал, извини.
– Там тридцать четыре монеты. На пару дачек просеем. Выдвигаюсь сегодня, кто со мной, тот в равных долях.
– Я пас, – сказал Игорек. И, не объясняя ничего (а был он, собственно, и не обязан), встал и пошел в туалет.
– Я еду.
Ваня протянул мне руку. Ему принесли сотку, я дернул за компанию, и, не дожидаясь Игоря, мы встали. Я оставил ему на доске двести долларов и набросал поверх каких-то рублей за стол.
– Сначала на дачу, – сказал Ваня уже на Московском шоссе. – Переодеться и перезарядиться.
Ситуация была следующая. Крышуемые нами копатели подняли неслабый клад в Крыму, а забрались туда зимой, так как в нашей полосе они при мерзлой земле остаются без работы. Территория эта, скажем мягко, не то чтобы не наша, это совершенно чужая, мутная, непредсказуемая поляна. Съездить в Крым и прикрыть смолян – это как у пьяного мусора спросить его бабу на танец в День милиции в ресторане гостиницы «Интурист». Предприятие рисковое, но клад интересный. Ваня правильно думал ехать во всеоружии, но в одиночку. Как бы смотрелись пятнадцать-двадцать машин со смоленскими номерами, подъезжающие к палатке с тремя археологами?
План был прост. Дураков наших явно пасли. Надо было внезапно нарисоваться и, так как пасет обычно не больше одной машины, всех быстро убить. Забрать клад. Отправить копателей поездом в Смоленск. Ну и самим раствориться по-быстрому. Границы и менты будут приоритетом Валеры, это по его части – платить и тактично договариваться. Хохлов буду бить я, судя по всему.
С Московского шоссе мы свернули по указателю на Дорогобуж. Про эту Ванину дачу я даже не слышал. Думаю, и на Советской никто не знал. В Красном бору мы часто собирались поиграть в карты, там у Ивана был шикарный кирпичный дом под тысячу квадратов, гараж на три машины, высокий забор и беременная жена. Мы зашли в деревянную избушку с мансардой. Над дверью, на двух ржавых гвоздях держалась выгоревшая табличка – «Детская библиотека № 7». Внутри было холоднее, чем на улице. Неприметный домик на краю города, над рекой. Теперь я точно знал, где заляжет Ваня в случае розыска. В темноте я приметил портрет Есенина, сделанный выжигателем. В центре комнаты стояла покрытая пылью буржуйка. Наверх вела красивая, разноцветная лестница, старинная, судя по всему. Воняло плесенью. Ваня гремел где-то подо мной, в погребе. В буфете я разглядел несколько бутылок водки, поллитровок «Столичной». Не спрашивая разрешения, я ополовинил одну и с минуту помечтал о закуске.
– На, – Иван протянул мне целлофановый пакет. В нем был лиловый адидасовский спортивный костюм. Он уже был одет аналогично. – Нечего удивляться. В джинсах и «саламандре» по ущельям бегать будешь?
– Зачем мне бегать? – сказал я так просто – все равно же надену.
Нашлись на подземном складе и кроссовки, и коричневая дубленка. Ваня в черной. Он добил початую мной бутылку и несколько раз присел. Одежда была насквозь сырая. Я зачем-то тоже пару раз присел. Взял вторую бутылку и пошел обратно в машину, в белых кроссовках, как мудак.
Ваня запер дом, затем писклявую калитку, с еще одним пакетом подтянулся в салон. Первый пистолет, «Макаров», он положил в бардачок. Второй, такой же, убрал в свою дверцу и прикрыл газеткой. Себе в карман он сунул ТТ, два других протянул мне. Один в дубленку, второй в треники.
– Запасных пуль нет.
Мы помолчали.
– С Богом!
Завелись. Поехали. Из приемника пел «Мумий Тролль» и еще кто-то. На Ельнинском посту оставили сотню за запах и уже быстро, не останавливаясь, взяли прямой курс на запад.
Я сидел и вспоминал, как попал в наш клуб по интересам. Как пионером, собирающим значки, пришел на угол Большой Советской и Ленина. Как ко мне подошел старый еврей и спросил, как пройти в переулок Урицкого.
– Так вот же, дедушка, вот он, за углом начинается.
– Не всрался мне твой переулок, значки интересуют? – и, повернувшись спиной к Советской, развернул плащ, заколотый с верху до низу сокровищами.
Ваня только начинал тогда, они с Игорьком кидали валютчиков. Подъедут, сто долларов поменяют, на следующий день двести, и так неделю-другую. Валютчик счастлив, и тут он получает заказ на пять тысяч долларов. Неделю собирает, оббегав полгорода. Приносит, довольный, подсчитывая прибыль, а ему в машине дуло, забирают пятерку и предлагают пожаловаться в ОБХСС. Раза два Ваня с Игорьком исчезали с концами. Но это было самое начало и, как теперь казалось, сотню лет назад.
Водка и подогрев сидения сделали свое дело, и я не заметил, как провалился в глубокий дорожный сон.
Когда я проснулся, было еще темно. То ли утро, то ли ночь. Зимой сложно разобрать, особенно с похмелья. В машине я был один. Где-то поблизости лаяла собака. По обе стороны тянулись гаражи. Впереди я смог разглядеть два силуэта. Тот, что покрупнее, точно Иван – его манера держать руки за спиной и кивать. Зазвонил телефон. Ого, два пропущенных.
– Але, Вань.
– Подъезжай к нам, – он махнул рукой. Я переполз через автоматическую коробку, завел «Круизер» и плавно дал газу. Под колесами хрустел снег. Где-то глубоко в голове не прекращался похожий шум.
Мужичок указал мне фонариком путь в открытые ворота. Следуя за Иваном, мы зашли в бокс и заперли дверь на засов.
– Заборов!
– Да.
– Можешь похмелиться. До Луганска веду я. Перед границей я тебя пихну, покажешь вот этот свой паспорт, если спросят. Пистолеты отдай пока. Водка в багажнике.
– А мы поесть ничего не прихватили?
– После поедим.
Мужик вовсю ковырялся под днищем. Ваня подавал ему стволы, как только тот высовывал черную ладошку. Я даже не стал спрашивать, кто это. В углу стоял пень. Я сел на него, положил ногу на ногу. Улыбнулся, осмотрев свои треники, и стал медленно тянуть водку. Пол-литра минут за пятнадцать. Я закурил, и сразу как будто стало все равно и все ровно. Какое время суток, какая зима, какой поход.
– Все, Иван, я спать.
Он прикручивал новые номера.
– Мы сейчас где?
– У границы.
– А в Луганск зачем едем?
– За луганскими номерами. Все, иди, Заборов, спи, после Луганска ведешь ты.
– Спокойной ночи, Вань.
Я перебрался на заднее сиденье, поджал ноги и накрылся дубленкой. Провалился в сон сразу, как будто оступился – и в пропасть… Проснулся уже в Луганске. Как и когда мы пересекли границу, я понятия не имел.
Весь Луганск похож на наш Заднепровский район. Битый час катались мимо одинаковых домов. Ваня ругался по телефону. В итоге нашли. Нас встретил парень лет восемнадцати и проводил в обоссанный (как и все остальные, наверное) подъезд. Иван отдал ему ключи. Квартира, в которую мы попали, была, конечно, кромешным адом. Кухня обита вагонкой, в спальне фотообои-березки. Стоял плотный дух кроссовок и яиц. Нас встретил высушенный мужик – Вячеслав. Лет сорока. Поздоровался. Спросил про дорогу. Позвал на кухню. В кастрюле – гора пельменей. Я начал есть. Запивал водой из-под крана. Теперь вести предстояло мне. Я был так голоден, что не стал вникать в разговор, не интересовался, куда ушли Слава с Ваней. В дверях они что-то говорили про «ненадолго».
Я помылся, лег на диван. Уперся взглядом в березки. Стал представлять стрелку. Мы стреляем – все падают. Хороший расклад. Они стреляют – мажут. Тоже хороший. Попадают в Ваню – плохой. Попадают в меня… Начинаю заново.
Слава вернулся один.
– Иван Дмитриевич в машине спит. Велел тебе трогаться, как только будешь готов, – и отдал ключи от машины.
– Спасибо за обед.
– Смотри не сдохни там, в Ялте, – улыбнулся мужичок.
– Почему в Ялте?
Я сел за руль. Ваня тихо лежал на заднем сидении и смотрел в серый потолок. Сколько, интересно, он выжрал? Я достал карту из бардачка, отмерил и подумал: «С Богом». Шел второй день нашего необычного путешествия. Я тронулся и уже только на трассе понял, какая жесть лежит на заднем сидении.
– Сколько тут лошадей, Заборов?
– Двести тридцать пять.
– Они привязаны к нам и несут нас на поле боя!
Потом он затих, но ненадолго.
– А ты когда-нибудь думал, что мы богатыри современности?
– Не доводилось.
И так часов шесть. Откуда я мог знать, что Ваня вмазался? Он, должно быть, сейчас в отпуске от беременной жены, и это не менее важно для его «я», чем дело. Три раза он просил подобрать с обочины девушек и три раза называл их русалочками, а меня холопом, за то, что не останавливался. На самом полуострове он вдруг уснул – минут на двадцать, а проснувшись, пришел в себя, сожрал каких-то таблеток, сбегал в кусты и пересел на переднее сидение.
Мы взяли курс на татарскую деревню у подножия какой-то горы. Ваня, как оказалось, хорошо знал Крым. Я здесь был впервые. Было тепло, это где-то плюс десять, шел ливень, и мы ехали к татарам на бараний суп.
Утро третьего дня началось нехорошо. Еще во сне я слышал слово «хречка», «хречка», «хречка». Последовало два выстрела.
– «Г»!!! Четкое «Г»!!!
С одной стороны Иван, с другой – группа туристов-дикарей, которые некстати устроили ревизию продуктов рядом с нами. Нервы на отходняке у Вани, видать, сдавали. От залпа в воздух туристы собрались на очень скорую руку и растворились. Облака плыли по земле, гору я так и не увидел. Старый татарин принес нам еще по тарелке шурпы.
– Едем в Мисхор. Там лежим до вечера. Ночью на раскопки.
Иван есть не стал.
На автовокзале мы сняли у мужика дачу за двадцать долларов.
– Паспорта покажете?
Сам спросил, сам засмеялся.
– Ладно, – в ответ на молчание отдал ключи и ушел в единственный продуктовый.
Веранда смотрела на парк. Зеленая липа росла прямо перед домом – скорее хижиной, сколоченной из выброшенных досок и листов ДСП, местами – явно ворованный белый советско-школьный кирпич. Дождь закончился. После позавчерашнего Смоленска былоприятно видеть зеленый цвет. Ваня осмотрел дом и остался доволен, его настроение налаживалось.
– Пойду на второй, полежу перед работой. В десять разбуди.
Мне очень не хотелось оставаться в этот день наедине со своими мыслями, но выбора не было. Два часа дня. Я, в идиотском спортивном костюме, спустился к проселочной дороге. Перешел ее и прогулялся по парку. Крым. Зима. Ни души. Вышел я, не планируя, на все тот же вокзал и завернул в магазин. Хорошо, что тогда все брали доллары. Сейчас уже не увидишь такие купюры, как единичка, пятерка, двадцатка. Бутылка портвейна. Колбаса, открывалка, перочинный ножик, «Честерфилд» – и все у одной тетки, и все за пять долларов.
Когда я вернулся, на нашей террасе сидел молодой паренек – лет двадцати, наверное, может, чуть постарше. Обычный парень. В брюках и мохеровом свитере. Голубоглазый. По виду из работяг.
– Ты дачей не ошибся? – я сел напротив и стал выгружать купленное на пластмассовый белый стол.
– Да нет вроде. Мне мужик на автовокзале сдал комнату.
– Вот гад, а я понял, что он мне всю дачу сдал.
– Он сказал, что москвичам первый этаж сдал, а на втором две комнаты свободны, выбирай любую, мол.
– Ладно. Заборов, – я протянул руку.
– Дима, – обрадовался парень.
– Один?
– Нет, мы с женой, она вечером из Ялты приедет. У нее там родители живут.
– Чего в такую погоду приехал?
– А чего, в Днепропетровске лучше, что ли? Да и пить там уже все начали. Достало.
– А… Портвейн будешь? – я откупорил бутылку и протянул Диме.
– Если только чуть-чуть, а то жена…
И сказав это, он залпом отпил треть. Мы закурили. Я был рад, что вот так запросто получается потрещать с человеком ни о чем. Я завидовал немного тому, что ночью, когда он заползет на свою жену, мы с Ваней будем бог знает где или не будем.
– А чем занимаешься дома?
Бутылка была допита. Атмосфера располагала к пустой болтовне.
– Наш завод закрыли семь месяцев назад, и мы с женой и мамой делаем домашнюю колбасу.
– И что, втроем ее едите?
– Да нет, – засмеялся парень – мы делаем много, а в субботу и воскресенье я ей на рынке торгую. Мама еще подрабатывает консьержкой в одном доме, там…
Он махнул рукой – в сторону того самого дома, видимо.
Как появился Иван, я не услышал, но он стоял в шаге от Димы за его спиной и держал палец у рта. Я, как ни в чем не бывало, потянулся за очередной сигаретой, но сердце отчего-то забилось. Вдруг Дима вскрикнул. Ваня тут же заткнул ему рот и стал бить по спине. Я не сразу понял, что бил он ножом. Дима смотрел на меня с ужасом, а я курил и понятия не имел, как мне себя в данный момент вести. Ваня пырнул раз десять, не меньше. Он вытащил из паренька нож, вытер сорванным липовым листком и, сложив, убрал в карман дубленки. Дима повалился лицом на стол. Светло-серый свитер сделался мокрым и черным.
– А ты чего пьешь-то? – Ваня недовольно посмотрел на меня. – Пошли в машину.
В интонации чувствовался приказ.
Я никогда не убивал простых людей и никогда не буду. Мы ехали молча. Я думал о Диме и о том, почему у нас не принято ни о чем спрашивать. Даже после рабочих мокрух чувствуешь себя как с похмелья, но если после водки с вечера утром пьешь еще немножко водки, то после дела обязательно тянет сделать что-нибудь хорошее: помочь бабушке или на ремонт церкви отстегнуть. Ваня съехал на обочину.
– Выйдем прогуляемся.
Забыв про Диму, я вдруг подумал о себе, и колени стали как будто чужими.
– Пойдем туда, – Иван указал на красивый старинный дом на скале.
– Там что?
– Чайкино гнездо. Я там еще маленьким бывал, с отрядом.
Мы шли по бесконечным ступеням. Дорога бежала то вверх, то вниз. Шли мы через сад. Слышно было только море, где-то вдалеке. Иван шел сзади.
– А нам на раскопки не надо?
– Нет.
Я вдруг понял, что сейчас умру, и страшно испугался, но почему-то шел и не оборачивался, не задавал никаких вопросов. Был я абсолютно трезв, и мне хотелось одного: чтобы выстрел хлопнул как можно скорее.
Когда последняя ступень была пройдена, мы оказались на площадке. Вечернее море, очаровательная вилла и много, очень много неба над водой. Я набрался смелости и воздуха и обернулся. Ваня выглядел как ни в чем не бывало. Он прошел мимо меня, облокотился о перила и уставился на горизонт. Кажется, я остаюсь в живых.
– А ведь ты сегодня второй раз родился.
Я вопросительно посмотрел.
– Что, схавал днепропетровскую колбасу?
– Не понял.
– Все ты понял Заборов. Тебя, дурака, красиво грузанули. У твоего женатого друга один ствол под столом уже был прикреплен, второй – во внутреннем кармане куртки, которая рядом висела. Меня он поискал, обойдя весь дом, но не нашел. Это после того как дождался, когда ты по садам нагулялся. Ты бы лег, как только он меня увидел. Он ждал, что я появлюсь позже. Чтобы обоих.
Иван улыбался во весь рот.
– Белый «вольво» с смоленскими номерами на вокзале не приметил? В Мисхоре еще двое вроде остались. Один как минимум. Меньше двух не бывает. Так что сейчас докурим и рвем домой. Уже без остановок. Поедешь как ошпаренный. Ясно?
– А раскопки?
– Заборов, я клад в Луганске забрал, мы его второй день возим. Не было никаких хохлов, понимаешь?
Я, если честно, туго соображал. Понимал я только одно: сейчас мы поедем, и поедем очень быстро, без музыки.
– Игорек? – осторожно спросил я.
– Я же говорил, что ты все понял, – Ваня был страшно собой доволен.
– Ты не подумал, чего он не поехал? Чего ссать пошел? За нами ехали уже по Московскому шоссе.
– А чего ты мне не сказал?
– А зачем?
– А чего мы сюда приперлись?
– А что, в Днепропетровске лучше, что ли?
Ваня игриво передразнил покойного.
– Вот, Чайкино гнездо навестить, – резюмировал он.
По дороге в Смоленск я кое-что узнал. С клада мне ничего не перепало, так как за вечер с портвейном бабла не платят. Также я узнал, что у Игоря сверленые кубики и выдают 4:3 либо 5:2, через два хода в среднем. Его место теперь занимаю я один, а половину его доли в перспективе получает Ваня… Иван Дмитриевич.
Девяносто восьмой Игорь не встретит. Его найдут с двумя огнестрельными первого числа – в машине, припаркованной у подъезда его подруги на проспекте Строителей.
В тот день я кину сто долларов побирающейся на Днепровской набережной бабушке. Столько же отдам на восстановление церкви на храмовой горе, и переведу за руку слепого через Большую Советскую – перед тем как засесть в ресторане и заставить Федьку уйти со мной в трехдневный запой.
Будь я еврей не наполовину, а на всю мощность, жил бы сейчас в «двушке» и ездил бы, ну допустим, на «Тойоте». Но моя мать – женщина русская, кроткая и всепрощающая. Так что однажды я вырос и увидел, как «Мерседес» сменил квадратные фары на овальные, было уже не до «двушки». Ксеноновый взгляд пленил. Все ведь должно быть прекрасным в русском человеке – и душа, и автомобиль. Квартиру пришлось купить поменьше, ровно на комнату. Пускай. Зато дом новый. И так непросто было объяснить матери, заведующей франко-немецким залом библиотеки им. Твардовского, откуда у оценщика из ломбарда (лучше выдумать не мог) средства на двухкомнатную. А вот соседям по клетке объяснять не понадобилось. Двое из следственного комитета, один из прокуратуры. Здороваемся в лифте. Все мы прекрасно знаем, откуда берутся деньги. Разница в одном: моя копилка смертных грехов потяжелее. Наверное поэтому они слегка воротят свои трехподбородковые рыльца. А может, просто завидуют – у меня-то нет генералов, которые в любой момент меня «отстругают» на ковре за недостачу. «Мерседес» стоит под окнами, черный. На снегу. Глаз не оторвать. Мама про него не знает. Она считает, что тридцать – «семейный» возраст.
– Квартира своя, сынок! Своя! Пора уже и мне на дачу, с внуками поиграть. У Твардовского в твои годы уже две дочери было!
Мама всегда любила Твардовского больше. Ну ничего. Зато у него пятисотого не было в мои годы. Ну не пятисотого, а триста двадцатого. В салоне я попросил снять цифры, тоже, наверное, по велению своей полурусской души.
День начинался удачно. Утром был звонок из «Пражского аукционного дома». Пять копеек 1904 года мои. Их всего пять на свете. Полированные пробники. Пять! Отдал пятнадцать тысяч долларов и остался на мели. Но безденежье недолговечно, а такая покупка – она еще принесет мне недостающую комнату. В лифте ехал с серым от табака прокурором.
«С наступающим», – и глазки в пол.
Забрался в машину, положил руки на руль и вроде бы как задумчиво смотрю на свой дом. На самом деле сложно не улыбаться от того, как все неплохо. Наш дом похож на стенку из спартаковцев. Длинный и красно-белый, только крыша зеленая. Будто ребята зимой играют в шапочках. Включил радио и рванул. Серьезный парень просто обязан оставлять за собой клубы снега.
Что же еще хорошего было? Пятачок… Еще дед Борис неожиданно соскочил и передал ядерный чемодан молодому преемнику. Хорошо это или плохо? Посмотрим, как соседи январские проведут. Если рожи обыкновенно отекшие и спокойные после многих ночей звона рюмок и пения «убили негра», значит все будет по-прежнему. Последний день декабря. На лобовое ложится то ли снег, то ли дождь. Небо желтое, нездоровое. Пробок нет. Ни одна собака не подрезает, и я нарочно еду поближе к Днепру, в левом ряду, медленно и торжественно. По всем волнам один Кремль. Отставка. Назначение. Преемник. Совещание. Отставка. Лишь бы бабы у Вани сегодня поглупее собрались, а то привез в прошлый раз один филфак.
– Ой, мальчики, а вы что, бандиты?
– Да нет, что вы, вот Иван Дмитриевич – биограф Ольги Книппер, а я перевожу его труды на шведский и норвежский языки.
Сегодня Ваня обещал созвать Торговый колледж. Что-то у него там в аренде. Будет проще. Проще, чем с заумью. Может, не так волнительно, но быстрее.
Все! Все было хорошо или, как бы сказали предки моих других кровей, беседер. Но Бог рушит не только города, но и планы. Мне позвонили.
– Привет, Витя. С новым! И тебя! Не могу, Вить. Я к Ване, у него жена с дочкой в Англии на крисмас холидэи. А может, ты к нам? Хорошо. Скоро буду!
Вот так. Если Витенька произнес: «За тобой долг, Заборов», – значит я еду к Витеньке. И долг немалый, он всего-то мне летом жизнь спас и до этого разговора не напоминал. Выключаю телефон. Что соврать Ване, я еще придумаю, мне ведь сказали «приезжай один», и «побыстрей», и «чтоб никто». Первый съезд на Красный бор, с обидой за Новый год без волшебства, я пропускаю и въезжаю на второй. Мне на мост, на Московское шоссе, на другую сторону Днепра, в Витину усадьбу под Дорогобужем. А каких-то полчаса назад, у меня было все, совершенно все хорошо.
Виктора за глаза звали Витенькой. И неудивительно. Он был очень тихим, застенчивым. Даже кротким, что ли, если так можно о мужчине. Когда волновался, а волновался он часто, особенно когда торговался, – он заикался. И всех называл на вы – и молодых, и старых. «Д-д-да вы сэ-сэ с ума сошли. Это т-т-то мусор», – и покупал хорошую вещь как ничтожную. Еще Витенька на один глаз был косым, из-за чего выглядел уязвимым и безобидным, а значит порядочным. Он вообще был как будто русскоговорящим иностранцем. Ездил на старой помойке, при его миллионах. Жил за городом, постоянно жил, а не как все, по выходным. Был человеком семейным. От Ваниных приглашений отмахивался. Не пил и не курил. И, что главное, не ел мяса. Обожал свою дочь и тратил состояние на гувернантку из Англии. В общем, был святым, а стало быть Витенькой, а не Витей.
Его дом стоял в необыкновенном месте. Лес не смешанный, простонародный, а сосновый. Он мне как-то рассказывал, что была здесь усадьба, из которой сделали больницу для кремлят с астмой. В оттепель построили лагерь для простых детей с астмой, но лечились все те же. А в наше время возвели восемь дач. Семь – чиновничьих. Одна – Витеньки. И стоят эти дачи вдали от всего суетного. Только сосны и замерзшая речка. Тихо так, что слышно, как за сто метров шишка падает.
Я свернул по указателю на пустынь, проехал Борисоглебский монастырь, череду заметенных полей и въехал в лес. В глубине две вышки, на каждой по охраннику. Витенька, видимо, заблаговременно дал заявку, и ворота разошлись, как только мой номер стал видим. На улице резко потемнело. До нового двухтысячного оставалось часов шесть.
Витенька стоял у крыльца и махал рукой, как пионер родителям. Он становился все ближе и ближе. Снег тихо хрустел под машиной. Где-то глубоко внутри грудной клетки становилось одиноко и жутко. Ничего доброго эта поспешная встреча в семейный для Витеньки праздник не предвещала.
– Пэ-привет, Зэ-заборов. Тэ-ты телефон выключил?
Киваю.
– Симку вынул? Я вспылил тэ-тут. И я-я-я растерян. Про Гришку я знал, дэ-давно.
– Какого Гришку?
– Дэ-дэ-да шофера моего. Не перебивай.
Когда с тобой говорит косоглазый, как-то непонятно, куда смотреть, чтобы его не обидеть. Лучше, наверное, на переносицу.
– Анечка давно с ним жила. Ну я терпел кэ-кэ-как-то. Ну что я могу? Ну не спортивный. А так думал, пусть хоть с Гришкой, хоть все под контролем.
Я стоял и не перебивал. В голове было свежо. «Только бы одного Гришку», – надеялся я.
– А тут на Новый год! – Витя завизжал. – Нэ-на-новый год! Я дочь к теще отвез, вэ-вино купил, свечи. А она: давай, говорит, Гэ-гриша с нами встретит? Ну в открытую уже.
Он замолчал, читая меня. Одобрю ли я сейчас то, что он натворил? Я закурил и одобрительно кивнул. Праздника сегодня не будет.
– Ну пэ-психанул я. А теперь ее нет, – и он заплакал.
«Значит двоих. Господи, Витенька, только не плачь, на тебя и так-то без слез не взглянешь».
– Пошли в дом, Вить. Показывай.
– Ага. Только докури тут. Я-я-я запах не переношу.
Атмосфера не была новогодней. Она была немецко-рождественская. Высокий зал со вторым светом. Стол, сервированный на двоих. Открытые вина – я не разбираюсь, но точно дорогие. Камин зажжен, и рядом с огнем зона для послеобеденных бесед. Мы с Витей сели в два свободных кресла напротив Анечки и Гриши. Красивая у него была жена.
Фигура точно была хорошей. Высокая грудастая литовка, втиснутая в зеленое платье с вырезом. А вот личико осталось только на фотографиях. Все, что было выше челюсти, смешалось в супрематистский портрет. Глаз – один, несколько верхних зубов, белые волосы и еще что-то мясное. Лучше, конечно, не вглядываться. Затылок, наверное, такой же. Григорий, наоборот, удивленно смотрел в потолок. Голова запрокинута, лицо целое, волевые скулы и рязанская челка, а вот там, где был пресс и могучая грудь, остался багровый кратер.
– Вить. А ты из чего стрелял?
– Ага, сейчас.
Витенька вскочил и убежал в комнату. Вернулся с подарочной лакированной коробкой с двумя застежками по бокам. В бархате лежали револьвер и три пули из положенных шести.
– Ты им самолеты сбивал?
– Да это подарок. Я вэ-вообще не знал, что сэ-стрелять умею.
– А тут сложно промахнуться.
Я забрал коробку и стал изо всех сил думать, быстро, очень быстро думать. Ну, собственно, за этим я здесь.
– Так, Вить. Выстрелы очень громкие. В доме точно никого? Соседи должны были слышать.
– Соседей нет, – Витенька переставал заикаться, когда отвлекался на детали. – Все в Австрии, на лыжах. Один тут только, но это в километре отсюда. Участки-то большие.
– Когда они сюда въехали? Через охрану?
– Они не въехали. Он у меня тут живет… жэ-жил, в гэ-гостевом домике.
– Хорошо. Нам, Витя, неслыханно везет. Ты вот что. Поезжай сейчас на моей машине до охраны. И позови их на серьезный разговор. Скажи какую-нибудь чушь – мол, посмотрели на эту машину, а теперь забыли раз и навсегда, что такая заезжала, скажешь, полковник ГРУ, придумай фио, русское, на Новый год пожаловал, и ни одна живая душа не должна об этом знать. Что бы ни случилось. Кто бы ни спрашивал. Этот «Мерседес» не въезжал и не выезжал, ну и припугни детьми.
Витенька остановился в дверях.
– Дэ-дети – это святое.
– Хорошо, Вить. Тогда мамами.
И он ушел. Дверь захлопнулась. Завелся мотор.
Под раковиной я нашел целлофановые пакеты – сюда, значит, попадет все, что не нужно. С пулями повезло. Анечкина лежала на полу, метрах в трех от убитой. Одна из Гришиных упала по-товарищески рядом. Водитель оказался тяжелым. Я повалил его на пол и осмотрел. Та, что вылетела в районе грудных позвонков, здорово подпортила атлетическую спину, а вот пресс, наверное, сжался, ну или бог его знает что, но что-то оставило пулю в брюшной полости. Да… Хлюпенький револьвер. А выглядит грозно. Это, конечно, нам на руку, дырки в стене нам совсем не нужны. Мертвых пришлось раздеть. Гриша как Гриша. А вот на Анечке Витенька зря женился. Она даже полуголовая хороша. Ох, Витя, Витя… Такая жопа! Жаль, холодная.
Дом был скандинавского типа, деревянный, с высокими витражами. В таких я еще не бывал. Я открыл стеклянную дверь и выволок одного за другим в снег и сразу оттащил метров на пятьдесят, туда, где, видимо, летом заканчивается газон и начинаются сосны. Хорошо сугробы небольшие. А вот температура падала. Грише-то уже без разницы, а мне в праздники с соплями лежать совсем не хотелось. Когда я подтащил к любовникам простреленные кресла, вернулся Витенька и вышел на веранду.
– Я им все сказал как надо! – крикнул он мне.
Нет, ну точно не от мира сего.
Я вернулся в дом и вежливо попросил его больше не кричать. Витенька явно приободрился, не увидев того, что недавно натворил.
– Вить, вот ее цепочка, их крестики, три кольца. Они должны исчезнуть. Ясно? Никаких ломбардов.
– Тэ-тэ-ты шэ-что? Эт-это дочери все от матери дэ-достанется.
– Витя! Они должны исчезнуть где-нибудь в реке, далеко и навсегда. Ясно?
– А! Ясно, – и он убрал их в нагрудный карманчик. Выкинет, как же. Витеньку надо знать. Переплавит и в ломбард, но нескоро.
– Так, Вить! Мне нужно, чтоб ты открыл гараж. Понадобятся лопата, топор, жидкость для розжига и дрова. Меня не будет долго. Ты, пожалуйста, вымой полы. Хорошо? У тебя пол плиточный. Будет несложно.
– Пэ-подогреваемый, – вставил он.
– Да. Это тоже хорошо. Отмой пол до блеска. Все перепроверь. Все тряпки в целлофановые пакеты и на улицу, вот к тем, – я указал пальцем, – с их одеждой. – Еще вопрос. Кто заметит, что кресел стало два? Дочь? Англичанка?
– Теща! – воскликнул он. – Жаль, что ее здесь не было, сэ-сука.
– Тогда вот что, я эти два тоже заберу, а ты через пару дней купи такие же, но не там, где брал, и без доставки на дом. Так, и бутылку мне коньяка, а то холодно. Будь добр.
Ох, родная земля, как же ты, сука, неподатлива зимой. Яма нужна большая. Два на два, а это восемь кубов. Я отпил коньяк и решил, что полтора на полтора тоже сойдет. «Вот так все и делается», – думал я и уже копал. Мне еще повезло, что декабрь был дождливый. Лопата уходила всего сантиметров на пять, но хоть не отскакивала. Да, мне повезло. А Грише – нет.
Вообще, физический однообразный труд крайне вреден. В пустую голову может забиться черт знает что. Я стал вспоминать, как меня в свое время выручил Витя. Так быстрее копалось. Вышел из тюрьмы наш общий знакомый, и вышел он немного странным, не таким, каким зашел. Каким-то нервным, даже трусливым. И как-то в воскресенье подходит к нам, ко мне и Виктору, и предлагает подборку петровских рублей. Ну, самих монет на руках у него, понятно, нету. Помню этот список. Помню, как сидел, и как чуть не поперхнулся кофе, и как посмотрел на Витю. Минимум за двумя предметами можно было бы пробегать всю жизнь. Но один был уникальным. Рубль Петра, тип «матрос» из-за одежды на портрете, под которым видна дата – 1655. То есть сначала был европейский талер, потом на монетном дворе Алексея Михайловича его надчеканили всадником с копейки и клеймом года, и талер стал ефимком. И бродил ефимок по рукам лет семьдесят, пока его не изъяли и не перечеканили в петровский рубль, да так криво, по-русски, что остались видны и латинская надпись Брауншвейгского княжества, и всадник с копьем, и 1655. Помню, как товарищ наш ушел, а Витя сказал мне: «так не бывает». И он был прав. Такой монеты я так и не встретил. Витя позвонил в свою милицию и постучал. А уже вечером в указанное место вместо меня пришли сотрудники и задержали нашего знакомого. Монет у него никаких не было. Но был пистолет и паспорт гражданина Словении. Вот за пистолет он обратно и сел, ну а Витя еще звонил и дэ-дэ-договорился о его сердечном пэ-пэ-приступе в СИЗО. А ведь план был прост. Не скажи мне тогда Витя «так не бывает», повез бы я сто тысяч долларов и не копал бы сейчас могилу на свежем воздухе.
– Кэ-кэ-красивый ты пятачок взял!
Я чуть не подпрыгнул. Витя стоял за спиной.
– Я сам де-де-десятку давал, больше – пожадничал. А когда узнал, что это ты за пятнадцать взял, пожалел. Тэ-ты все правильно сделал. Покажешь потом?
– Да. Конечно.
– Ну лэ-ладно. Я в дом. Холодно тут.
– Давай, Вить. С наступающим!
– Ага. И тебя!
К полуночи братская яма была готова. Я сел на край, взял сигарету и бутылку. Посмотрел на «Брайтлинг». «С новым годом меня. С новым счастьем!» Где-то за домами загрохотал салют. Видимо, во дворе того, который в Австрию не улетел. Подошел Витя и молча сел рядом. Он пил вино.
– Вить, ты ж не пьешь?
– Да, – махнул он в сторону леса, – перенервничал сегодня. Чуть-чуть можно!
Мы чокнулись бутылками.
– Знаешь, Боря. Я, наверное, в Лондон перееду.
После вина его речь окончательно выровнялась, а косой глаз стал грустным и мокрым.
– На Сент-Джеймс. У меня там квартира.
– Куда?
– Ну, вэ-вэ-ворота святого Якова. Район такой. Как Пэ-пэ-патрики в Москве.
– А, ясно. В доме не сможешь жить?
Я посмотрел на окоченевшую парочку.
– Да причем тут? Нет! Ты новости смотрел? Нового видел? Все, Заборов. Наше время закончилось. Ну еще год-другой поработатьосталось. Потом все. Совок. Тэ-тэ-только мэ-мэнеджером.
– А там кем работать будешь?
– Ой, Заборов! Там для нумизматов рай, и без агрессии нашей. Честным оценщиком.
«Ну-ну, Витенька. Женись только на ком-нибудь пострашней».
Салют закончился. Ночь снова заглохла. Вот и весь праздник.
– Ладно, Вить. Ты иди в дом. Мне доделать тут надо.
– А! Не мешаю. Знаешь, Заборов?!
«Господи, да уйдешь ты или нет»?
– Вот ты когда-нибудь напиши о нас рассказ. Да. Такой бессмысленный, бесполезный и красивый, как павлин. И назови «Лэ-люди с Бэ-большой С-советской».
Витенька наконец ушел, довольный собой и своим красноречием. Теперь понятно, почему не пьет. Из таких как попрет, не остановишь.
Гришка рухнул в могилу первым. За ним – его дама сердца. Дно было завалено порубленными креслами. Глаза я ему уже давно закрыл. Лежат теперь друг на друге, шофер и его всадница без головы – или без ума, тут можно долго шутить. Я спрыгнул к ним и разомкнул порочные объятья. И стал черенком выбивать зубы. Пусть лучше оба будут без лиц. Через час прогорели. А еще через два – ровная земля.
Когда прощались, я допустил непростительную оплошность.
– А она точно изменяла? – я хотел пошутить, чтобы разрядить молчаливую атмосферу общей тайны.
Но Витя посмотрел на меня так, что я тут же вспомнил, что мы не задаем вопросов, это раз! Это два и это три. Наверное, он так же и на них смотрел, когда с револьвером вошел. Впрочем, он быстро простил мою глупость и сказал: «Я теперь твой должник», – что в действительности значило «мы квиты».
– А хочешь, оставайся. Ты пил. Утром пэ-прокатимся, тут дача Тэ-твардовского рядом. Па-па-погуляем. Пэ-проветримся.
– Нет, Вить. Спасибо, мне еще к Ване, – откровенно соврал я. Да и я ему тут не нужен, это он так, из вежливости. Я собрал пакеты, отнес их в багажник, еще раз обошел гостиную и уехал. Коньяк я взял в дорогу, чтобы не заболеть. Первое января. Не будет на пути патрульных. Патруль либо пьет, либо пьяно спит.
Давно, еще школьником, я видел в музее картину. Голубая река, и в нее прямо из бани прыгают голые бабы. Большие, хорошие и чистые. А сегодня, утром первого января, она, черная, течет мимо моих двух окон. На ее дне, среди прочих тайн – завязанные пакеты. В них платье с вырезом, туфли, черные брюки и кирпичи. Сна нет. Хоть стой, хоть лежи. За стеной поют: «Убили негра, убили». Все у нас будет хорошо. Гонит Витенька.
Грязь. Весна. Большая Советская. Ресторан. Суббота. На брускете паштет из кролика, политый смородинным вареньем. Смотришь мимо людей, мимо черных курток. По ту сторону пыльных окон – тротуарное месиво из серого снега. Ливневки, похожие на оконца камер. Пошлость во всем: в интерьере с принтами европейских замков, обрамленными в тяжелую золотую пластмассу, в придурковатом халдее с табличкой «Пьер». С закрытыми глазами жизнь веселее. Тьма и паштет. Если выйти из окружения и выключить кухонный лязг, многоголосье и автомобильный гул, то можно наблюдать себя со стороны. Я в высоких сапогах стою по пояс в осоке. У ног во всей готовности гасконская гончая. Мы вышли из Поншато на рассвете и долго шли в сторону Луары. Реку еще не видно, но до нас уже долетает ее рев, иногда прерываемый ветром. Но вот мы встали. Не я один услышал зайца. Он скользнул по мокрой утренней траве, невидимый. Одна его ошибка, один его шорох, и…
– Заборов?
За моим столом двое гостей. А я думал, что успею позавтракать. Видимо, телефон надо было оставить дома. А как в змейку не поиграть, пока без дела ждешь блюда? Старшего знаю. Лет пять назад начинал. Бродил по торговым рядам, спрашивал, где золото можно взять. Николаевские десятки. Представлялся посредником цыганского барона, якобы до сотни килограмм собирал на свадьбу в приданное дочери, баронессы то есть. И легенда чепуха, и не надо быть провидцем, чтобы мента от спекулянта отличить. Нет ничего более неловкого, чем видеть, как актер неумело играет пьяного. Такие громко говорят и кривляются, а лучше б молча, только глазами. Одним взглядом, который мажет и устремляется чуть мимо цели. Юрфак и семейную ментовскую породу, с орденоносцем дедом, с героем труда матерью, с госдачами, не смыть с белобрысого лица. Не продам я тебе золота, мусор, сколько ты его рыжьем не называй.
– Вы теперь, верно, майор?
– Майор.
– Поедем в отделение?
Он кивнул.
– Вы меня задерживаете?
– Зачем же так, Заборов? Мы просто побеседовать. Про вчера.
– Так давайте тут?
Улыбнулся. С какой же радостью этот комсомолец надел бы на меня противогаз и задыхающемуся вставил бы кипятильник в задний проход. Недаром эти правильные, семейные, волевые отцы, точно знающие, что хорошее – белого цвета, а плохое – черного, латентные педерасты. Я тоже улыбаюсь. Сегодня мне сложно дается это выражение. У меня траур. Но я улыбаюсь. Ничего он мне не сделает.
– Майор, заплати за меня? Хорошо? Кошелек забыл. Я в туалет и буду готов.
Следом за мной пошел второй. Такая же белесая нечисть. Увидишь раз – не запомнишь. Да и со второго тоже.
– Юноша, вы со мной в кабинку зайдете?
Растерялся, как будто он не милиционер. Они что, правда, только пытать умеют? Сел, достал телефон. «Генрих Казимирович, SOS. Я в ОВД Советское. Вчера с обеда и до ночи я был у Вас». Сообщение отправлено. Телефон надо сразу выключить, чтобы не оставить покровителю возможности перезвонить, все выяснить и того гляди отбрехаться.
Снаружи тоска. Она во всем. В умирающей грязной зиме, в мокром черном снеге. Голые редкие деревья. Безлюдный пешеходный переход. Зеленый глаз светофора, похоже, редкий источник жизнерадостного цвета в панельной окраине центрального округа. Мы садимся в «Ниву». От плохого к худшему. Но от худшего к аду, когда войдем в их терем. Вонючие сырые пролеты и коридоры. Потолки как в поместье карликов. В кабинетах коричневая советская мебель. Белорусский массив! И паркет! Он не на полу, там волнистый линолеум, он на стене. Зачем? Зачем это все? Или за что? За что салатовый телефон с диском? Моложавый помощник вкатывает уродливую конструкцию с телевизором и видеоплеером и молча выходит.
– Заборов, – на стол ложатся две фотографии, – что вы можете сказать об этих лицах?
– Интеллигентные люди. Хорошие лица, запоминающиеся. А что? Что-то случилось?
– А вы не знаете?
– Знаю я все, майор. Знаю.
Мучительное общение с мразью – никогда нельзя заигрывать, ни за что. Но и хамить нельзя. Это только в сериалах преступники дерзят власти. В жизни – никогда.
– Где были вчера вечером?
– В гостях. У Генриха. Моего приятеля. До поздней ночи.
– Откуда вы знаете о случившемся?
– Откуда все. Спросите на Большой Советской. Все знают.
– Слушай сюда, сука! Генрих твой тебя не вытащит, понял? Давай. Про каждого. Что знаешь?
ОВД «Советское» – чужая область. «Суку» придется не заметить. Но уже ясно, откуда ноги растут и кому так срочно нужен виновный. С этого и начнем тогда. Я беру левую из двух карточек. На ней молодой, в отличие от второго, приветливый человек.
– Это Костя. Кличка Авель. Безобидный парень. Сын цементных заводов.
Выдерживаю паузу. Смотрю на майора. В точку! Теперь мы оба знаем, что это старик, Костин папа, собрал всех генералов и велел «изрыть Смоленск, но сыскать». В таких случаях виноватый до суда не доживет, и умирать он будет долго и некрасиво. Кровожадные советские старики… Конечно. Не видать теперь Костику заводов. А его убийце – покоя.
– В клубе недавно. Увлекался монетами. Россия, девятнадцатый век. Собрал хорошую подборку полировок. Я помогал советами. Он только начинал. Не люблю, когда хорошим людям фуфло продают.
На самом деле Костя был классическим лохом, пластилиновым. Из него можно было лепить коллекционера любой темы. А именно той, что я на тот момент продавал. Отцовские деньги не знали конца, а глупый Костя все, видимо, доказывал папе, что не зря закончил Финансовую академию в Москве, и скупал все подряд втридорога, но, как он думал, в рост. Последний наш разговор состоялся в «Шоколаднице» три дня назад. Я продал ему пятачок 1904 года. За девяносто тысяч долларов. Шестьдесят он передал сразу, а тридцать остался должен, теперь до того света. Но прибыль все равно исключительно российская. Триста процентов за четыре месяца! Нет в других странах таких ослов, и таких денег, и таких денежных ослов.
– Хороший человек, значит? Как ты думаешь, что он делал вчера в компании вот этого, – он ткнул зажигалкой в фотографию Витеньки, – хорошего тоже человека?
– Полагаю, играл в карты. Мы по пятницам играем в этом ресторане в карты. В дальней комнате.
Как же быстро они переходят на ты на своем поле. На толкучке бы так тыкнул лет пять назад. Нельзя. Нельзя напоминать и шутить про табор.
– Кто еще об этом знает? Почему ты не играл?
– Не было настроения. А знают все. Бывает, и по десять человек собирается. Дайте ручку, я перечислю всех, с кем играл за последний год.
– Не надо!
Майор закурил. Хороший, правильный мужик, а еще недавно был хорошим советским парнем. Дослужится однажды до лампасов. Умрет достойно. За книгой про рыбалку, на своей даче, в плетеном кресле, летом. Похоронят его на Немецком, а не в безымянном овраге. Квартиру оставит дочери с ее мужем-капитаном, где-нибудь в ведомственном доме. Ох как не спеша он затушил бы в моей ушной раковине сигарету. Да я понимаю, что же, не человек, что ли. Сидит напротив, сытая самонадеянная рожа. За один только жидовский нос можно утюгом забить. Но майор сдержан. Он выбрасывает окурок в форточку.
– Этот?
Он постучал по Витеньке.
– Этот – мой давний друг Виктор. Москвич. Его дед – матрос, брал Смольный. Потом рассказывал, что основной целью был винный погреб дворца. Там Витин дед впервые попробовал игристое вино. Его сын, Витин отец, герой войны. Стоял на крыше нынешней гостиницы «Балчуг» у зенитки. Первого мая сорок второго сбил над Москвой-рекой немецкий самолет в районе Пречистенской набережной. Ждал, что будет представлен к награде. Но уже через пять минут к дому подъехали машины. Командира застрелили на месте, на крыше, при отряде, всех остальных – на Лубянку. Ну вы понимаете: парад вот-вот начнется, а тут фашисты в километре от Сталина.
Майор смотрит на меня в недоумении, как на юродивого. Нельзя допустить паузы. Время уже не просто деньги. Время – здоровье. Генрих, явись!
– Витиного отца пытали сном три недели. Он сознался во всем. В деталях рассказал, как помогал немецкому летчику обойти непроходимую систему воздушной обороны. Но началась битва за Москву, и на фронт бросили всех, кто был. Витин отец был разжалован в солдаты и отправлен в арестантском вагоне. Когда он вернулся, то практически перестал разговаривать и, чтобы окончательно не сойти с ума, увлекся собирательством монет. Маленького Витю он в шестидесятые водил на сход коллекционеров в Нескучный сад. Там собирались наши люди – по воскресеньям под мостом у Зеленого театра. Это теперь москвичи на Таганке стоят, а раньше нет. Так демонстративно нельзя было. Спекуляция, тунеядство, валюта… Выбирали места побезлюдней. Витя мне рассказывал, что уже тогда ваши могли заявиться и начать проверку документов. И тогда все бежали врассыпную. Спрячутся за куст какой и сидят с отцом, червонцы глотают, чтобы к вам с пустыми руками попасть.
Майор не выдержал и треснул по столу.
– Заборов, ты издеваешься?
Он поднял трубку, затем бросил ее, встал и подошел к двери.
– Степа, уведи его вниз.
«Вниз» не обещает ничего хорошего. Чем ниже, тем сложнее достать.
– А что такое, майор? Сами велели рассказать, а теперь обижаетесь.
Блондин Степа зашел и встал за моей спиной.
– Чем занимался Виктор? Какие у него дела с Костей были?
– Монеты собирал. С детства. Ничего плохого сказать не могу. Менялись с Костей, наверное, они же оба коллекционеры. Да нормальный он парень был, майор. Дочь у него осталась. Вот не так давно жена бросила.
– А чем он на жизнь зарабатывал?
– Да откуда я знаю. У нас же клуб по интересам. Знаю, что МИЭМ закончил с отличием. Знаю, что Сереже Мавроди с математикой помогал, они с одного курса. Финансами, наверное.
– Все, Заборов, заткнись. Степ, включи кассету.
На экране появился стол. Изображение плохое. Сверху вниз бегают полосы. За столом Витенька и Авель. Витенька тасует карты. Авель что-то ему показывает. Тот что-то говорит. Костя смеется. Виктор откладывает карты и достает из нагрудного кармана линзу. Одобрительно кивает, возвращает предмет Авелю и хлопает его по плечу. Начинается игра.
– Степа, мотай. Еще. Все. Вот отсюда. Любуйся.
Происходящее выглядит абсурдным, возможно из-за отсутствия звука и черно-белого цвета. Если бы фоном играл тапер, то мы наблюдали бы фарс. Авель и Витя, не сговариваясь, бросают карты и пятятся к стене. В кадре появляется человек в балаклаве с пистолетом. Легко, как по дуновению ветра, Костя ударяется о стену и сползает на пол. Пистолет поворачивается в сторону Витеньки. Он что-то говорит. Наверное, «не-не-надо» или «тэ-тэ-ты что?». Выстрел. Куда делся Витенька, не видно. Человек в балаклаве обходит Витю, нагибается к Косте, достает тот самый предмет и, выпрямившись, делает Косте контрольный в голову. Два раза. Он уходит. Больше ничего не происходит.
– Всем встать, суд идет! – дверь подчинилась ботинку Генриха, как будто была его домашней дверью. – Заборов, на выход!
Я с радостью подчинился и вышел в коридор. Майор что-то пытался возразить. Но неуверенно и невнятно. А вот Генрих прогремел, как Зевс над Олимпом.
– Что? Хер из-за щеки вытащи! Что ты сказал? Нет? Из цементного завода и мне звонили в управление. Я его по всему городу ищу, а ты его тут спрятал. Всех собираю, понял? Все. Вольно! – это он, видимо, Степе, который, наверное, и так не дышал и не моргал. – Идите жуликов ловить. И шлюх с наркоманами. И кого там еще?!
Генрих Казимирович вышел из кабинета и доброжелательно подмигнул мне, затем разразился:
– Чего смотришь? Вперед пшел, гнида, – и ласково улыбаясь, пнул меня ботинком. Почти все отделение прилипло к окнам и наблюдало, как меня запихивают в черный микроавтобус без номеров. Степанов меня, наверное, даже пожалел. А вот майор понимал, что это цирк. Понимал и, видимо, горел от бессилия. Ох и достанется ночью его жене. Завтра не сядет.
– Заборов, а ты чего такой кислый?
С тех пор как мы начали общаться, я проникся неподдельным уважением к старику. Он был чем-то из детства. Каким-то советским богом, каких теперь нет, не поднебесным и заоблачным, а земным. Русское, конкретное, северное лицо. Губ нет. Какие-то сжатые земляные черви. Глаза светло-голубые. Глубокие, как лесные озера. Белая щетина, о которую можно зажечь спичку. И ровная, как выжженная земля, лысая голова.
– Да как сказать, Генрих Казимирович? Друзей у меня убили.
– А как насчет «Спасибо, Генрих Казимирович»? Ты знаешь, сколько папа того мальчика озвучил? Они вас как клопов передавят теперь.
– Спасибо, Генрих Казимирович. Нет, правда. Большое спасибо.
– Тебя до машины отвезти? Она там, откуда ты мне эсэмэс прислал?
– Нет. Спасибо. Можно я тут выйду?
Мы ехали по Большой Советской.
– Ладно. Сочувствую тебе. Ты не дури сегодня. Не пей. Завтра жду у себя. Нет. Послезавтра. Пришлю за тобой. Дело есть.
Я вышел у Богоявленского собора. Холодное солнце заходило за его бирюзовые стены. Дверь скользнула и защелкнулась. Проехав пару метров, автомобиль остановился во второй раз.
– Заборов, – позвал Генрих из окна. Я подошел. – Слушай, мой внук в восторге. Французское охотничье ружье – просто сказка. Мушкетер! Главное, чтобы теперь подвески не попросил. – Он засмеялся. – Трогай, – машина покатилась в сторону Днепра, большого моста, Красного бора.
Загорелись фонари. Людей прибавилось. В голове было пусто, как в зимней Ялте. В ларьке у метро я купил «Хеннесси» и пакет. У меня есть привычка переживать потрясения в общественном транспорте. Захожу в трамвай, сажусь на ледяную скамью и качусь среди живых, пока не выгонят. Следующая – «Библиотека им. Твардовского». Что же теперь будет с Витиной дочкой? Как же так? Она же теперь совсем одна. Ксенечка, кажется… И как же Ваня смог их убить? Обоих. За ничтожный пятачок 1904 года. Ну и за все остальное, что брал на комиссию и, видимо, возвращать не собирался. Он, наверное, как покойный Витя, готовился к переезду, но по-своему.
– Завтра я на Советской дежурю, а во вторник сгоняем еще в одно место, в область.
Ваня протянул руку. Только бы он не заметил заведенный микроавтобус у моего подъезда.
– По рукам.
Мы расстались. Я шел к подъезду. Медленно шел. Хотел услышать, как за спиной тронется его машина. А она стояла. Может, звонит кому? Я решил войти в подъезд. Лишь бы водитель Генриха догадался. Нельзя мне кивать, подмигивать. Никаких знаков. Но даже если пройду мимо, поднимусь в квартиру и включу свет. Ну и что? Отчего-то Ваня не едет. Я остановился между двух автомобилей и двух миров. Посмотрел на часы. Почти полночь. Иван не уезжал. Я поискал сигареты, хотя знал, где они. Прикурил, не с первого раза. Он все так же сверлил меня взглядом. Я чувствовал спиной.
– Да пошел бы он на хер, – подумал я голосом Генриха. – Все он понял. Ну и хер с ним.
Пора уже соответствовать дому и соседям. Пусть лучше старик будет меня гонять за газировкой для внука, чем я умру за случайной игрой в карты. Вот же люди. Семьями в Болгарию ездят, а потом прирежут за полтинник с гладким гуртом. Я подошел к фургону, открыл дверь и обернулся. Ваня был совсем не удивлен. Все, кончилась дружба. Черное стекло поднялось, и он медленно покатил. Я зашел внутрь и сел на диван. Прежде я не бывал в квартире на колесах.
– Ты это видел? – спросил я водителя.
– «Круизер»? Конечно.
– А если бы я прошел мимо тебя, ты бы махнул? Ну или дальником моргнул бы?
– Нет, – улыбается. – Я бы подождал, чтобы ваш водитель уехал.
– Водитель? – Я нервно засмеялся. – Ты знаешь, кто это был?
– Нет.
– Слушай, а ты часом не генерал? А то страшно представить, кто я, если у меня такие водители.
– Нет, лейтенант.
Не буду думать о потерянном друге. Я его еще в ОВД потерял, по сути. Когда узнал его. И увидел, как Костик с Витенькой попадали. Буду думать об этой чудо-машине. Видимо, тут должны были быть ряды сидений. Стало быть, их выдрали. Стены обшиты кожей. На полу ковер. Стеклянный столик. В деревянной тумбочке, поди, коньяк с фужерами. Так точно!
– Классная машина, лейтенант. Вчера меня на другой подвозили.
– Та служебная.
– А эта? – я закинул ногу на ногу.
– Эта – жены Генриха Казимировича.
– Красиво. А куда она ездит. Обычно?
Лейтенант молчал.
– А, ну да. Извини. Я так просто полюбопытствовал.
Он кивнул.
– Слушай, я тут на пару дней выпал из информационного поля. – Мы въехали на мост. До чего же хороша река ночью. Мигает, блестит, отражает. А дома-то! Дома! На набережной водятся самые лучшие – послевоенный пафос. Вот мелькнул мой любимый желтый с несуразной гигантской аркой. За ним второй мой любимый, с колоннадой под крышей. Здорово, наверное, там летом. Стоять как атлант, над городом, голым, подперев колонну, и смотреть на Московский вокзал. На сотни, тысячи приезжих в поисках лучшей жизни. А всё зря. Все вы почти уедете ни с чем. Стряхнет вас райцентр, как безруких с качелей.
– Что по новостям?
– В Чечне наши взяли очередное село. Путин победил в первом туре. Вроде бы все.
– Извини, тебя как зовут? – Опять промолчал. Ладно. Пускай. – Лейтенант, а это хорошо или плохо?
– Это вы лучше у Генриха Казимировича спросите.
Неплохой парень, но дурак. Или умный? Нет, по большому счету дурак. Я забросил ноги на диван и заложил руки за голову.
– Лейтенант. У меня с собой портфель, в нем пистолет. Когда приедем, он останется в машине. Я с ним к хозяину не пойду.
Водитель заметно повеселел. Ему было приятно услышать «хозяин» из чужих уст, и он, видимо, оценил мою «оперативную смекалку». Будь он советским, он бы, наверное, сказал: «Вот это правильно, вот это по-нашенски». Но он просто кивнул.
– Ого, тут еще и крыша стеклянная!
– Да, стеклянная.
Точно дурак. Уже вроде бы выработали беззвучный кивок согласия. Над головой – шахматные ладьи крыш и звезды. Если звезды, значит похолодало. Значит снег больше не идет. Будь ты проклят, Иван. Я закрыл глаза и тотчас исчез. Вышел из зимы. Приснилось горячее солнце, трава и как я иду по ней и смеюсь. За спиной скрежещут автоматические ворота. Лейтенант выключил двигатель.
– Вот туда.
В глубине участка стоял белоснежный дом с подсветкой. Передняя дверь была приоткрыта. На крыльце размером со страну стоял еще один «лейтенант». Дорожка от парковки к дому была освещена фонарями, горящими из-под снега. Я шел в мартовской глубокой тишине. Доносился только одинокий однородный гул. Какое-то тяжелое, беспрерывное движение. Я знал, что это. Где-то рядом бежала река. Днепр. Я в Красном бору.
Хозяйский дом был сложен, как боярская палата. Белый, с маленькими окошками. Он показался настолько нерушимым, что потянуло ему поклониться. «Бэ-бэ-божественно», – сказал бы сейчас Витенька. Вестибюль поразил, как поражает исполин лилипута. И не то чтобы мебель была низкая, нет, просто потолки действительно были так высоки, как бывает только в театре или церкви. Над головой – Георгий Победоносец, доска века семнадцатого, не позже. Над стариком, в его тронном зале – огромный абстрактный портрет, на котором без труда угадывался Дзержинский. В этом зале можно проводить и партсобрание, и богослужение. Генрих сидел в кресле. В спортивных штанах и в исподней майке с лямками. На столике перед ним стояла кружка с кефиром.
– Привет, Заборов. Больше меня ночью не тревожь. Запомнил?
Я кивнул. Генрих указал мне на стул. Он сидел, скрестив ноги, и болтал тапкой.
– Что за срочность? Почему не завтра?
– Исполнитель Ваня, Иван Дмитриевич.
– Уверен?
– Уверен. Я его на пленке узнал.
– Я ее видел. Это недоказуемо. Придется тебе самому этот вопрос решить. Завтра постараюсь встретиться с Костиным отцом. Я напишу, куда приехать.
Генрих отвлекся от мыска и посмотрел на меня. С парадной мраморной лестницы послышались шаги.
– Ну вот, блядь. Внука разбудил.
К Генриху подбежал мальчик лет пяти, сел рядом и обнял бы деда за шею, но у ребенка не было рук. Он был в больших, не по размеру, боксерских трусах и в майке, как у старика. Родился он таким? Или случилось что?
– Деда, ты когда спать пойдешь? Страшно!
– Сейчас, Сереж. Через десять минут. Ступай.
Мальчик встал и заметил меня.
– Здравствуйте, – Сережа приветствовал меня поклоном.
Я встал и учтиво кивнул в ответ.
– Все. Теперь ступай. Я скоро.
Сережа убежал. Снова тишина и напряжение.
– Генрих Казимирович, Иван знает, что я стукач. И знает, что я все знаю. И что я сейчас у вас, тоже знает.
– Так, Заборов. Иван твой сейчас уже в аэропорту в Белоруссии. С женой и деньгами. Так, потом все… Не среди ночи. – Он встал, чтобы меня проводить. Бессонница внука занимала его больше, чем мои неприятности. – И еще. Ты, Заборов, не стукач. Ты теперь на службе. Со званием придумаем. Майор?
– Это шутка? – Я не был уверен, что да.
– Еще раз ночью припрешься, и ты капитан. Я вижу, ты уже почувствовал перемены в себе, а еще должен почувствовать перемены в стране. Давай уже. Дуй домой. Без команды не высовывайся. Дел будет много. Жди звонка.
– Спасибо, Генрих Казимирович.
Может быть, что происходящее – продолжение сна? А я на заднем сидении? Только которой машины?
– Товарищ генерал, – поправил старик и захлопнул дверь относительно тихо, чтобы не разбудить домашних, но достаточно гневно, как за провинившимся слугой, а не за гостем.
– Товарищ Заборов, – подошел ко мне водитель.
– Да, лейтенант, – я перешел на шепот.
– Теперь можно Виталий. Ваш портфель!
Я сел на тот же диван, где еще недавно спал другой человек, человек обыкновенный.
– Виталий, а что с родителями мальчика? Его генерал растит?
– Генерал. Его дочь умерла при родах. Только это – между нами.
Виталий разглядывал меня в зеркальный прямоугольник. Оставшуюся дорогу ехали молча. Метров за двести от дома я попросил меня высадить.
– У меня инструкция, – начал он.
– А у меня голова сейчас взорвется. Мне надо вдоль реки пройтись.
– Можно я за вами медленно поеду?
– Нет. Нет! Да ты что, совсем? Слушай, а ты не устал? Уже часа четыре утра.
– Три. Я на службе не устаю.
– Так, все. Давай домой.
– До завтра! – крикнул в окно Виталий и отдал честь.
Я перешел улицу и уставился в Днепр. Не успел еще отъехать фургон, как зазвонил телефон. Надо бы перезаписать Генриха как «Да, мой генерал».
– Алё.
– Забыл сказать. Я знал еще вчера. Что это был твой Иван. Хотел от тебя услышать.
– Так точно.
– Вот ты ж… Ладно…
Генрих повесил трубку. Все так же, наверное, сидит с кефиром на троне. Сколько у него таких дел, как мое? В действительность верилось слабо. Странные деньки и ночки. Хорошо мне сделали или совсем плохо? Вода ответов не даст. Морозная ночь не даст справок.
Где-то очень близко разорвался воздух. Два неестественно громких взрыва. Теракт! Это первое, что я успел подумать. Потом заревел мотор и засвистели колеса. «Резко стартанул», – подумал я. Слетел, наверное, с крыши сугроб.
Потом загорелась спина. Стало невыносимо больно жить. Я упал на колени и пытался хлопать себя по пояснице, чтобы потушить пламя. Но огня не было. Ладонь была черной от крови. Я, видимо, от рождения туповат. Ко мне уже бежала какая-то женщина и кричала на всю набережную: «Человека убили! Милиция!» Я вцепился в перила и старался не упасть. Главное оставаться на ногах. Каблуки все ближе. Нет, не пронесет. Я стек по ограде и подумал об одном: лучше смерть, чем этот костер под пальто, под свитером, под кожей.
С черной тяжелой цепи, которая провисает между оградительными столбами, спрыгнула чайка. Она вывернула шею, чтобы посмотреть мне прямо в глаза: «Хер тебе, а не мировое господство». Тварь говорила голосом Генриха. Отвратительные создания – птицы. Мерзкие на ощупь. Хотя совы нормальные. Надо мной кричала женщина. Она ходила взад-вперед и обращалась к Господу.
– Полей спину водой. – Я подавился кровью и закашлялся.
– Что? Что, простите?
Повторять не было сил. Днепр забурлил. На поверхности показался Гришка-водитель. Затем Витина жена. Совсем близко всплыл Игорек. Они все были мертвыми, но какими-то новенькими, здорового цвета и без порчи. Потом еще и еще. Они все покачивались, как поплавки. Их было достаточно, чтобы по их животам можно было бы пройтись до другого берега. До Заднепровской стороны. Господи, страшно. Сил хватило только закрыть глаза.
Бог меня балует. Как баловала мама. Подует на коленку, плюнет на подорожник, прилепит, поцелует. Никакие жизненно важные органы не пострадали. Пострадали не жизненно важные.
– До свадьбы заживет, – потрепал по плечу Генрих, и где-то между ребер и еще чем-то зажгло, а повязка потемнела. На щеках щетина. Как же приятно ее гладить, да и просто шевелить собственной рукой. За окном палаты лес. Генрих что-то деловито говорил, а я лежал и думал о том, что хорошо вот так просто лежать, смотреть и слушать. Генрих водил руками в пространстве. Очень эмоционально. Таким я его наблюдал впервые. Разыгрывалась сценка о покушении. Ох Ваня… Ох и подлец…
– Ладно, спи, майор, – старик провел ладонью по моему мокрому лбу, – спи.
Я так и сделал. Снилось привычное лето. Речка, трава и какие-то цветы, оранжевые.
– Курица или рыба?
Сама курица. Все. Больше я не усну. Я не боюсь летать. Я просто не понимаю, как это происходит. А того, что мы не понимаем, мы как бы сторонимся, нет? Никогда не пойму, как эти тонны железа пробираются через облака. Мне кажется, что мы взлетаем с Божьей милостью и садимся на авось. Не понимаю, как не понимаю блютус. Генрих в клинике показывал: из моей раскладушки в его фотография по воздуху перелетает. Когда увидел, подумал, что наркоз отходит, но нет, так и было, из одного в другой. Так что по возвращении тело Вани перелетит в телефон Генриха. Закрываю окно иллюминатора. Странно это – быть на небесах раньше времени.
– Вы тут не одни, – говорит строгая женщина, которая показывала что-то в иллюминатор своей рыжей дочке-подростку.
– Ошибаетесь. Я тут один.
Они отворачиваются и делают вид, что ничего не слышали.
– Уважаемые пассажиры, пристегните ремни… Температура за бортом… Погода в Глазго солнечная и безветренная… Спасибо, что выбрали…
Я ничего не выбирал. Паспорт, водительское удостоверение, блокнотный лист с адресом и билет Генрих мне вручил в день выписки. Обожаю наших.
Черное такси, похожее на бегемота, везет меня до заказанной Генрихом гостиницы. Это милый маленький семейный отель на четыре номера в особняке цвета мокрого песка. Над окнами первого этажа черные маркизы и на каждой надпись белыми буквами «Ботаника». Окно смотрит на сад, удивительно зеленый. На карнизе чайка, с любопытством меня разглядывающая. Достаю из чемодана коробки с «лего», кроссовки, черные треники, кофту с капюшоном и сломанные очки. Не совсем сломанные, с открученной дужкой. Иду обратно в коридор к консьержу. Прошу самую маленькую отвертку, еще прошу кофе, даю пять фунтов, показываю очки.
Ножом для писем вспарываю коробки с конструктором. Достаю трубочку, левую и правую части рукоятки, миниатюрный барабан. Хорошо, что безденежное детство я потратил на модели истребителей. Спасибо маме и бабушке. А так шатался бы по вокзальной площади в Заднепровском, и еще не понятно, кем бы вырос. Истребитель! Как емко! Собираю экспериментальный швейцарский шестизарядный револьвер, двадцать пять граммов, почти как петровский рубль. Кажется, что от него и прикурить нельзя. В ванной откручиваю крышку шампуня и выливаю на дно душевой кабинки. Протираю патроны. Пули, как кошачий коготок. Заряжаю. Готов! Рюкзак на спине. Починенные очки. Револьвер в глубоком мягком кармане.
Карта. Улица. Дом. Квартира. Брюки, ботинки, рубашка в рюкзаке. На выходе отдаю консьержу еще пять и права, прошу арендовать машину, достать карту дорог и отметить достопримечательности на пути в Эдинбург. Не знаю, почему Эдинбург. Название красивое. Как будто из детской книжки. Нельзя отвлекаться на архитектуру. Нельзя бродить. Ни мысленно, никак. Нельзя думать о ненависти. Нельзя себя обманывать и оправдывать. Все, что я делаю, я делаю для себя, для своего удовольствия, по своей воле.
Толкачи, выпивохи, пабы, велосипеды, девочки. Все это веселье сейчас мимо. В глазах только кирпичные дома, в мыслях только вечность. На доме Ивана табличка «1655 год». Сколько жизней прошло в нем? А если судить по газону перед входом, пройдет еще больше. Звонка нет. Вместо него – песья морда с кольцом в пасти.
– Who?
– Свои.
Несколько тяжелых мгновений – сомнения, и замок поворачивается. Ваня закаленный преступник. Бежит взглядом по переулку мимо меня. В дом не зовет, приглашает на скамью перед крыльцом. Правильно. Мы на ладони улицы и всех ее домов и окон.
– Заборов… – он не удивлен.
Любопытно наблюдать за человеком, стоящим у края. Он говорит последние слова. Курит последнюю сигарету. Если Бог есть, Он так же любуется последними минутами своего создания, упиваясь своим знанием и всесилием?
– С чем пожаловал?
– С плохими новостями.
Сидим. Мимо проезжает велосипедист. Иван спокоен.
– Иван, верни Генриху Витины монеты, Костин пятачок, а мне дорогобужские денежки, все тридцать четыре, и все про все забудут.
– Да, Заборов, смешно. Забудут. Ты скажи мне… ты как частное лицо приехал или…
– Или, Вань. Или. Хорошо. Они не забудут. А я – да. И я потеряю тебя.
Иван помолчал. Посмотрел перед собой. Поморгал. Докурил.
– Иди ты на хер, Заборов, и Генриха своего захвати.
– Вань, а каково это – стрелять в спину?
Он встал и повернулся ко мне спиной. Он же не глупый человек. Таких мало. Единственное, о чем он сейчас думает – куда, и как, и когда переехать. Он удивлен, что его нашли, и думает, как этого избежать в будущем. Иван, как это ни смешно, думает о жизни. Вряд ли он собирается прощаться и оборачиваться. Жду, когда дверь откроется. Он делает первый шаг вовнутрь. Я стреляю в спину, под лопатку. Пуля всего два миллиметра. На ощупь она – отломанный кончик спицы. Если пробил легкое – хорошо. Вот только звук. На выстрел совсем не похожий. Как будто языком щелкнул великан. Этот щелчок отзывается мгновенной тревогой. Все-таки в моих руках игрушка, а не оружие. Пока Иван твердо стоит на ногах и только заломил руку, пытаясь дотянуться до лопатки – туда, откуда из нового крошечного отверстия расползаются боль и страх. Всаживаю еще два патрона, оба в спину, и быстро вталкиваю его, захлопывая за собой дверь. Вот теперь ты только мой, та улица, на которую ты так надеялся, теперь далека, как действительность от начальства. Мы же сами придумали двери, чтобы спастись от улицы. Парадоксальное изобретение – дверь.
– Ваня, монеты где?
Чешется и ползет по полу.
– Неужели не скажешь? Из вредности? Ладно.
Поднимаю. Сажаю за стол.
– Вань, перестань ерзать.
Бью кулаком в голову. Это первобытное знание – новая боль отрезвляет и выводит из шока. Очевидно, что коллекцию он не отдаст. В доме ее нет. Она в ячейке, Бог знает какого банка и какой страны, и отыскать ее менее вероятно, чем заработать на рулетке. Но я не за ней пришел.
– Пиши записку.
На голой стене в антикварной раме прекрасная маринистка.
Достаю из рюкзака листы, конверт и гелевую ручку. Гелевой ведь красивей, нет?
– Ваня, – протягиваю канцтовары, – ты умрешь сегодня. Обманывать не стану. Напишешь письмо – в одну секунду, в глаз. Будешь упрямиться – я в тебе еще три отверстия сделаю, а потом начнем ногти стричь… Договорились?
Кивает. Говорю же, глупых людей мало. Мне не попадались.
– Пиши.
– Не могу, – Иван тянется к спине.
Видать, там прилично разгорелось.
Взвожу курок.
– Следующая в пах. Пиши через «не могу». «В моей смерти прошу винить мою жадность. Простите меня».
– Заборов, – Ваня дышит, как жадина, как будто не хочет делиться воздухом, – тебя ждет то же самое.
Иван начинает рыдать, а это никуда не годится.
– Ну Иван… Ну что ты как маленький.
Иван ревет. Под ноздрей пузырится кровь. Сползает со стула.
– Ну давай, с Богом.
Стаскиваю на пол. Три щелчка в голову… Вот же дрянь. Ни одна коробку не пробила.
– Да не мычи ты. Сейчас.
Иду в кухню. Надо сказать, Ваня, как вор, жил скромно. Семью не подставил. Они где-то далеко и, наверное, в более привлекательном жилище. В его двушке – книги, газеты, аукционники, никакой лишней техники. Мебель не выбирал. Купил или снял с тем старьем, что было. Но очень чисто. Возвращаюсь с пакетом. Ваня не шевелится. Старый циркач. Неужто подумал, я так уйду? А он еще распекает надежду на «девять-один-один». Пакет затянут. Вот и зашевелился. Полминуты. Минута. Последний выдох в белом пластиковом мешке с логотипом продуктового. Переодеваюсь. Перчатки, треники, пакет, револьвер, кроссовки в рюкзаке, ну и все вилки с ножами, чтобы со дна не поднялось. На улицу выходит уже другой человек. Человек причесанный. В отремонтированных очках, синих брюках и остроносых коричневых ботинках.
Дверь оставляю открытой. А как иначе растревожить прохожих? Почему гражданин открыт нараспашку? Почему не защищен? Почему эта дверь выбивается из схемы? Рюкзак на дне канала, а я ем, сплю и выписываюсь из гостиницы. Меня ждет автопутешествие до Эдинбурга и осмотр знаменитого Стерлингского собора по пути. Затем обратно, домой. Скоро и у нас будет лето.
По-моему, я ничего не забыл и записал, как было. Как ты просил, Витенька.