Нет, не кончилась жизнь, самурайская

          вздорная спесь,

диковатая на фиг, стихи о любви и о Боге.

– Если кто не заметил, мои ненаглядные:

          я еще здесь,

сижу как бомж и алкоголик у дороги.

Господи, вот мой компьютер, вот брюки мои,

          носки,

а вот – шесть книжек с грубыми стихами.

Я их выблёвывал, как отравившийся, —

          кусками

с богооставленностью, с желчью и с людьми.

– Одно стихотворение (лежащее под спудом

и неписавшееся года два, как долг)

открылось только в нынешнем июле —

и вот оскаливает зубы словно волк.

Другое тоже завалилось за подкладку,

но я достал его, отмыл, одел в пальто

и наспех записал, оно – о счастье.

А пятое пришло ко мне само.

…Так что схлопнулось, всё! – дожила,

          дописалась книжка

в темных катышках крови и мёда, в ошметках

          боли

[как сказала однажды подвыпившая

          директриса,

проработав полжизни в советской школе:

– Я люблю вас крепко, целую низко,

только, дети, – оставьте меня в покое…] —

и стою я теперь сам себе обелиском,

пожелтенью-травою счастливой во чистом

          поле.

– Я, рожавший Тебе эти буквы, то крупно,

          то мелко,

зажимая живот рукавами, как раненый,

          иступленно,

вот теперь – я немного попью из твоей

          голубой тарелки,

а потом полежу на ладони твоей – зеленой.

Потому что я знаю: на койке, в больнице,

          сжимая в руке апельсины

(…так ведь я же не видел тебя никогда

          из-за сильного света…) —

ты за это за всё никогда меня не покинешь,

и я тоже тебя – никогда не покину – за это.