Будь – навсегда – цветком горячим в мыле,

будь – этой лошадью, запрыгнувшей в себя,

тогда своей рукой

своей ладонью сильной

мне легче будет вытянуть – тебя.

Да, сладко жить, да, страшно жить, да, трудно,

но ты зажмуришься:

в прощальной синеве

сирень и яблоня, обнявшиеся крупно,

как я, заступятся, за младшего – в тебе.

И родина придет с тобой прощаться,

цветочным запахом нахлынув на тебя.

Я столько раз не мог с земли подняться,

что, разумеется, она уже – моя.

Я говорю – а мне никто не верит,

так сколько – остается —

нам вдвоем

еще стоять – в моем – тупом сиротстве,

в благоуханном одиночестве – твоем?

Прощаясь – грубо, с нежностью, с любовью,

я не унижу, господи, Тебя

ни этим «всё», ни этим «нет – довольно».

Я – тот цветок, которому не больно.

Я – эта лошадь, господи, Твоя.

Я обязательно оставлю всё как было,

чтобы Тебе – в конце – на склоне дня —

Тебе – твоей рукой,

твоей ладонью – мыльной —

сподручней было бы вытягивать – меня.

И очень может быть —

не письменным и устным —

но может быть, ты вытянешь меня

совсем другим – не ярким и не вкусным,

и все поверят мне, и все – простят меня.

А может быть (при всём моём желанье),

всем корнем – зацепившийся опять —

я захлебнусь – своим прощальным ржаньем,

я тоже – не умею – умирать.

Но в этот краткий миг,

за этот взрыв минутный

(так одинок, что некому отдать

все прозвища, названья, клички, буквы) —

я всё скажу, что я хотел сказать.

Спасибо, господи, за яблоню – уверен:

из всех стихотворений и людей

(ну, за единственным, пожалуй,

          исключеньем) —

меня никто не прижимал сильней.

Зато – с другим рывком,

в блаженном издыханье,

все потеряв, что можно потерять:

пол, имя, возраст, родину, сознанье —

я все – забыл, что я хотел сказать.

И мне не нужно знать

(но за какие муки,

но за какие силы и слова!) —

откуда – этот свет, летящий прямо в руки,

весь этот свет – летящий прямо в руки,

вся эта яблоня, вся эта – синева…