Удивительно, что Сомерсет Моэм, подводя итоги в своем эссе «О старости», никак не вспомнил о романе «Театр».

О «Бремени страстей человеческих» да, о некоторых своих рассказах («пожалуй, их будут включать в антологии») тоже, а вот про роман, который знают теперь все, не сказал ничего.

– Вчера мне исполнилось семьдесят лет, – пишет Моэм. – Когда мне стукнуло тридцать лет, брат мне сказал: «Теперь ты не юнец, а мужчина – веди себя соответственно». Когда мне исполнилось сорок, я сам себе сказал: «Молодость прошла». В пятьдесят я сказал: «Не надо строить иллюзий – ты теперь пожилой человек, и с этим придется смириться». В шестьдесят я сказал: «Настала пора привести дела в порядок, наступает старость – надо расплатиться с долгами». В семьдесят ты уже не на пороге старости. Ты старик.

А еще старый Моэм увидел этим утром лес. Ну как лес? Лесок. В этом безлюдном, несвежем, заглохшем леске было что-то странное. И хотя никого, кроме писателя, там не было, его не покидало неприятное чувство, что где-то совсем близко шныряют (слово-то какое противное) невидимые существа, не то люди, не то звери. Нет, не так, «не люди и не звери». Ужасная формулировка. Человеческая душа боится межумочности.

«Чудится, что какая-то тень, выглянув из-за ствола, безмолвно следит за тобой. Вокруг разлита тревога – кажется, все затаилось и чего-то ждет».

Гуляя с более молодым существом (какая разница, как зовут? – ну Лиза, ну Лера, ну Лорелея), писатель уже не помнит, в связи с чем сказал (видимо, ее переполнял ужас от мысли о старости): – Не забывай, – сказал я ей, – многое из того, что так радует тебя сейчас, в старости тебе будет не нужно. Зато у старости есть свои преимущества.

– Какие? – спросила она.

– Тебе практически не придется делать ничего, чего не хочется, – ответил писатель. – Музыка, искусство и литература будут радовать тебя иначе, чем в молодости, но никак не меньше. Потом очень любопытно наблюдать за событиями, которые больше не касаются тебя непосредственно. И пусть наслаждения теряют былую остроту, зато и горе переживается не так мучительно.

Как хорошо сказано. «…и горе переживается не так мучительно». Я вот тоже где-то уже говорил. Встанешь утром, сядешь писать новую очередную статью, все спят, и это хорошо. Но надо кормить Чуню. Свою глупую слепую собаку (для нее прописан сложный ритуал закапываний в глаза). Вынешь ее из-под чужого одеяла, возьмешь под грудку, несешь на кухню закапывать в глаза первое лекарство, и только уши ее от твоего движения «трыньк-трыньк».

– Всё идет своим путем, – прям написано на чунином затылке. – Не будем ничего менять!

Но нынешняя записанная на быстром электронном «листке» жизнь не бывает теперь не интерактивной. Только написал – кто-то сразу пришел в комментарии под этот текст, говорит: «Удивительно, но иной раз держит на плаву и спасает от глобального кошмара необходимость закапывать лекарство в чьи-то глаза».

– Да, – ответил я. – Я каждое утро говорю: «Я живу в „Дне Сурка“». Но да, это иногда тоже организует. Каждый день одно и то же, и «смерть отступает».

И это правда. Пока есть жизнь, есть сила ее жить. Ну, пусть небольшая сила, пусть раздраженная, утомленная, последняя, но есть. Поэтому мы и просыпаемся в чужих руках, и странный призрачный лесок нам только немного страшен.

Потому что, как говорил тот же Моэм: «Хоть я причинил зло разным людям, но раз этого не исправить, я стараюсь искупить свою вину, делая добро другим людям». Или другим существам. Например, каждый день закапывая своей собаке в глаза так необходимые для ее ослепших глаз капли.

Скоро очередное лето.