За то, что ты – не абы как, а трижды —

вдруг вспыхнувший в моей июньской тьме,

я все равно тебя – когда-нибудь увижу:

в гробу, в России, в дочери, во сне.

Я тебя обожаю… За то, что – имперский,

          тяжелый,

засучив рукава, так насмешливо,

          так безнадежно

ты смотрел на меня

(слишком красный и слишком лиловый) —

ты за это за всё

мне приснился вчера – белоснежным.

Дорогой мой, желанный, единственный,

          счастье мое! —

всё, что я обещал, – всё сбылось

          (только всё как-то слиплось, слежалось…).

…Но зато – о, как долго томилось

мужское твоё молоко,

как смешно и по-детски оно

на твои рукава – проливалось.

Я искал тебя – всю свою жизнь на таком

          подмосковном ветру,

я писал тебе длинные письма,

          но всё бесполезно.

– Я увидел тебя в первый раз —

          в одна тыща затёртом году,

а теперь ты меня положил

на лопатки – на теплую землю.

Так что – я ненавижу тебя…

И за весь мой истерзанный вид,

за шиповник, несбывшийся мой,

          и за весь твой volksvagen позорный…

(… дорогой мой,

бесценный,

родной —

у тебя ничего не болит?) – У меня ничего

          не болит,

я хотел бы – в четвертый, в четвертый!..