Они лежат здесь: Вова, Галя, Соня, Дима

(я их всегда имею по порядку) —

так шатки жизни их, так розовеют спинки —

но это лучше, чем зашить в подкладку.

Они, забытые, всегда немного жалки.

Не бойся, и они меня не пожалеют

(а мог ли Павел сам себя бояться,

и нужно ли своих любовников бежать).

Со мной, как со страной, ни пить нельзя,

          ни спать,

но может ли страна царапать и кусаться,

когда ее приходят убивать?

Приписка:

но ты за брючину взяла, а он – за шею,

и спрятали за шкаф и под кровать.

Их слишком много бродит в голове,

но это не они, точнее не вполне.

Когда-нибудь они меня задушат

(они всегда, ужасные, с душком),

их теплые, их маленькие души

в такие ночи – бух, бабах, как гром.

Они, как мелкие, всегда вдвоем, втроем,

иначе как под кожу заберутся

(а вдруг мы, как в шкатулке, им противны,

и, сверху наблюдая наши спинки,

они уж лучше друг над дружкой надсмеются,

такой устроят, знаешь ли, содом).

Но если, Поля, все они меня оставят,

какой я буду легкий и прозрачный,

и можно всех во мне растлить или убить.

Так как же быть с любовницей иначе,

чем их судьбой себе живот набить?

Вот мой стишок вертится, как волчок,

их, шатких, жутких их цепляя на крючок

(а если он шиповником ветвится

иль будто тесто толстое растет).

Придет любовник, схватит за бочок:

Попробуй сам теперь собою насладиться.