Самая большая глупость, которую способен

          ляпнуть поэт, —

это сказать, что он может всё сам написать.

Нет, он может дать только сгустки, где бродит

          сиреневый свет,

а всё прочее сделают – голоса.

Не какие-то там безымянные, а обычные:

          Коли и Миши,

очень даже конкретные, с документами

          и с паспортами…

Они приходят с войны – и заполняют книжки

слабым мужским мяуканьем, визгливыми

          голосами.

…Мы лежали с тобой однажды – в долгих

          сумерках на кровати,

и я не мог отвести взгляда от долго гаснущего

          окна,

(на тебе было белое платье, обыкновенное летнее

          платье):

и ты сказала: этот чертов закат сводит тебя с ума.

Но дело в том, что каждый имеет право —

          на свою особую личную рану,

о чем нас предупредили честно – лет пятьдесят

          назад:

– Я, выживший русский солдат, не лягу

          с немцем Иваном.

– Я мертвый немецкий солдат, но тоже не лягу

          с Иваном. —

Война поросла быльем: все умерли и лежат.

Жизнь проходит. Война проходит. Любовь

          проходит.

В Нью-Йорке вишни цветут, над Питером бродит

          гроза.

Но все, что осталось от нас (в том числе и от нас

          с тобою)

огромная медленно гаснущая оранжевая полоса.

Ты хотела до нас докричать свою красную

          кровную рану,

я пытался тебе рассказать о своей деревянной

          вине,

но никто не скажет нужного слова (как с тем

          дураком иваном,

а ведь он совсем надорвался на той войне).

…Так вот – я хочу сказать, когда мы смешаемся

          в прахе

(тесней, чем когда-то при жизни), спасибо тебе

          за всё:

за медленно меркнущий свет, за белое

          твое платье,

за летнее твое платье, за бессмертное платье

          твое.