Душа Пелагеи Иванны

смеется на радостный снег,

ей нравится думать о санках

и святках на сто человек.

Но больше ей нравится лошадь,

а также седок, потому

что гыкает он и хохочет,

и рада, конечно, ему.

Душа замечает: хозяйка

и дворня, и снег хороши,

и даже Параша-лентяйка

сегодня не злобит души.

Душа Пелагеи Иванны

глядит, как Параша в платке

на двор с золотым самоваром

вбегает в одном сапоге,

как блюдца хозяюшка ставит

и нежно на гостя глядит.

Душа, несомненно, лукавит,

но это ему не вредит.

Ей нравится лепет небрежный,

нахальство, французский прононс.

Мальчишка, – считает, конечно,

но есть для лукавства резон.

Боится, касатка, что Марья

Гавриловна будет умней

и сливками, и вышиваньем

заманит мальчишку скорей.

Ей нравится мысль и об этом,

тем паче, что помнит она:

М.Г. потолстела за лето.

И снова смеется душа.

Смеётся, как будто не знает

проказы немудрых картин

и что от Кукуек до Паек

объявлен давно карантин.

Снежок покрывает холеру,

шлагбаум, солдата, поля

и дальний разъезд и телегу,

в которой трусят лекаря,

и новую будку, и дальний

солдат, отряхнув обшлага,

опять побелел моментально

и только ругается зря.

Прелестна такая картина.

А рядом шумит самовар

и в теплых рейтузах мужчина

здоров, толстощёк и румян.

Душа Пелагеи Иванны

Давно про себя поняла:

с утра уж – как это ни странно —

сама Пелагея она.

Душа, Пелагея, царевна

моей сопричастна душе.

И если сказать откровенно —

я в ней существую уже.

Откуда такое богатство?

Поэтому я ни гу-гу.

И ей не мешаю смеяться,

т. к. помешать не могу.

Душа Пелагея Иванна

смеётся на радостный снег,

ей нравится лошадь и Анна

Петровна, красавица Керн.

И люб ей михайловский Пушкин,

кукующий с няней своей,

и к ним поспешающий Пущин,

до срока пригнавший коней.

И как проскочил сквозь кордоны?

Всё ей, Пелагее, смешно.

Особенно Пушкин, который

скакнул из саней без пальто.

Но снег постепенно стихает

и тает, снимая с земли:

Арину, солдата, заставу,

разъезд, лошадей, карантин,

столбы и шлагбаум, холеру,

очки с лекарей, голубей

и снова солдата, телегу,

самих, без очков, лекарей.

Но Пушкин?!. Но Пушкин оставлен,

сухарик мышиный грызет,

и то ли красавицы Анны,

то ль «Зимнего вечера» ждет.

Как хочется в санках кататься

с Армидой младою ему.

И вот Пелагея-касатка

зовётся к занятью тому.

Душа Пелагея Иванна,

напротив же, зрит благодать

знать только в рейтузах гусара,

а Пушкина вовсе не знать.

Ей ближе простая картина:

начало зимы, самовар,

клеёнка, печенье, мужчина

и сердца открытый букварь.

Ей только любезна наука

весь чай напролет хохотать,

звать Марью Гавриловну сукой,

а ухаря Коленькой звать.