Квартира Лидии Ракушкиной. Антонина Ивановна хладнокровно вяжет у телевизора, а на кухне расположился Борис Брусов с двумя собутыльниками.

Борис Брусов (поёт).

Бездарно, Яша, бездарно! Слов не знаешь.

1-ый собутыльник (крупный, бородатый, бомжеватый). Я не Яша.

Борис Брусов. А все, кто не Яша, знают слова русских песен. Хотя вру! Может, теперь только Яши их и знают.

1-ый собутыльник. Ты неактуален.

Борис Брусов (с яростью). Я неактуален? (Подумав.) Хотя я неактуален. А ты — актуален?

1-ый собутыльник. Я вот тебе расскажу про одну сволочь. Я не люблю сволочей. Я их убиваю морально. А тут я пришел домой, а он там! В моих тапочках. Мою водку пьет…

2-ой собутыльник (маленький, тщедушный). Вот за это и выпьем.

Приятели равномерно выпивают в течение диалога.

Борис Брусов. Я видел жизнь, братушки. Из окопов видел, в прицел!

1-ый собутыльник. Мы все видели жизнь в прицел.

2-ой собутыльник. Мы мужики. А не бабы.

Борис Брусов. Бабы — это отдельно.

1-ый собутыльник. Отдельно. И — неактуально.

2-ой собутыльник. Там у вас старушка в комнате, может, она кушать хочет? Старушка, она не баба. Может, кушать хочет, а мы тут.

Борис Брусов. Антонина Ивановна, вы, может, кушать хотите?

Антонина Ивановна. Спасибо, не хочу. Я с девяносто второго года ничего не кушаю. Как пришла тогда… в реформы… в магазин пришла, увидела цены — ну и отвело от еды начисто.

Борис Брусов. Она не кушает. Воду пьёт и кусочек хлеба иногда. Или яблочко.

1-ый собутыльник. Воду пьёт? А без воды не может?

2-ой собутыльник. Это феномен… Это надо — чтоб все… научились… Какое облегчение государству!

Борис Брусов. Это без меня — облегчение государству. Фуюшки. Я буду висеть на этом государстве всем своим бременем, как… каменный цветок!

1-ый собутыльник. Вот это актуально.

2-ой собутыльник (задумчиво). Каменный цветок… Я тоже… цветок… а не вошь дрожащая! Я право имею. А она какое право имеет меня из дома выкидывать?

Борис Брусов. Баба твоя?

2-ой собутыльник. На мороз. Как пидера…

Борис Брусов. Где ты видел пидеров на морозе? Они все в тепле поют и пляшут. А мы с бабами воюем, потому что мы мужики, а значит — мы кто? Герои!

2-ой собутыльник. Вот это актуально. Мы герои — среди баб, пидеров и сволочей. Одни. Забытый отряд!

Борис Брусов (напевает).

(1-ый собутыльник не поёт, а 2-ой подпевает только одни гласные звуки — «оояааееу… оиаеа… ооаыыаее… ааииаа… ЭЭэй! Ааииаа…»)

Вы что не поёте? Слов не знаете? Или что — неактуально, Яша, тебе нынче красное знамя? Твой дедушка Бронштейн нам его засунул во все дыры, а ты морду воротишь?

1-ый собутыльник. Я Гена Лебедев!

Борис Брусов. Тогда пой.

1-ый собутыльник. Я принципиально не пою советских песен. СССР был царство сатаны. (Оттягивает майку, достает огромный крест.) Вот! Смотри! Он тридцать лет со мной на мне! Я крестился, когда в церковь одни старушки ходили да пидеры!

2-ой собутыльник. Опять пидеры вылезли. Я давно заметил — как скажешь, так не отвяжешься. Как от чёрта…

1-ый собутыльник. Я к слову. Так по правде было. И отгребись ты от меня со своим Щорсом и со всеми своими Чапаевыми дьяволами! Знамя твоё красное от кровищи народной…

Борис Брусов. А песни, от которых ты нынче грибишься, твои дедушки, Яша, сочинили. Твои дедушки Френкели и Фрадкины!

1-ый собутыльник. Значит, мои дедушки знамя дали, мои дедушки песни сочинили… а твои дедушки чем тогда занимались? Спали сном… этим… летаргическим?

Борис Брусов. А я вот тебя сейчас убивать буду и мучить.

2-ой собутыльник. Не надо, ребята! Вы друг друга не поняли. Он же Гена. А ты шутишь. Так сидели хорошо… Так тихо у тебя, Борис Михайлович. Хозяйка-то не придёт?

Борис Брусов. Да вроде придёт. Сам весь на нервах, жду. Бой будет.

2-ой собутыльник. Так надо не упустить своего счастья! А то хозяйка придёт — разгонит.

Борис Брусов. Кто разгонит? Кого разгонит? Пусть попробует!

2-ой собутыльник. Она как у тебя? Орёт сильно? Дерётся?

Борис Брусов. Кто, Лида? Откуда… У неё руки нежные, и голос зузенький, как у комара… Она хуже делает…

2-ой собутыльник. Чего хуже?

Борис Брусов. Плачет…

2-ой собутыльник. Вот свезло человеку — баба плачет, и всё. Вот пруха!

1-ый собутыльник. Я тогда сразу уйду. Как твоя придёт — уйду. Я этого не могу… когда плачет. Мне тогда стыдно, а когда мне стыдно — я ещё хуже напиваюсь.

Антонина Ивановна (из комнаты). А вы кушайте, кушайте. Вы что думаете, это еда у вас, что вы кушаете? Еда до войны была. До Отечественной войны. Сосиски такие были — ткни вилкой, из неё сок! А вы химию кушаете. Хорошо ещё, водку пьёте. Промываете кишочки от химии. Потом радость будет на вскрытии. Я сама сестрой в больнице работала до войны, как на вскрытие привезут алкоголика — всем радость. Кишочки чистые, аж светятся, нигде ни пятнышка, ни крошечки…

Борис Брусов. Эй, на палубе! Аппетит не портить! И ты, Яша, нечего скулить. Стыдно ему! Что мы такого делаем? Тихо, с друзьями… Посидеть нельзя?

2-ой собутыльник. Вообще никому не мешаем.

1-ый собутыльник. Я в принципе не знаю обстановки. Мы у тебя в первый раз…

2-ой собутыльник. У Борис Михалыча впервые. Назрел тост!

Борис Брусов. Вот не люблю я этого мещанства. Тост назрел, у всех нолито… чок-чок… дребезги эти все бабские… По-моему так: если пьешь, так сиди и пей. Руки на штурвале! Глаза в океан… Вперёд! Без этих жалких глупостей. Додумались до чего, а: пить… за здоровье!

Антонина Ивановна. Здоровья больше нет. Здоровье до войны было. До Отечественной. Тогда у людей температура бывала по сорок градусов. Организмы боролись! Общий настрой был на выживание… Теперь не бывает такой температуры. Вы много кушаете…

Борис Брусов. Но и мы живы!

Антонина Ивановна. В сравнении с прежними мужчинами вы, Боренька, дегенерат. Я это вам с любовью говорю.

1-ый собутыльник. Не будем дискутировать. Мы же интеллигентные люди…

2-ой собутыльник. Эти старые тётки бывают жутко живучие. Но раз бабушка ничего не ест, под себя не ходит, то какая проблема…

Борис Брусов. Да никаких проблем. Бабка — во, кремень. Никаких эмоций вообще! Она говорит, все нервы от питания.

Антонина Ивановна. Вы много кушаете…

Борис Брусов. Чего-то меня сегодня не пробивает… Наверное, это Лидкин суп ещё с утра мне пищевой тракт замазал. Она супы варит жирнющие, для меня нарочно. Чтоб алкоголь потом не всасывался.

1-ый собутыльник. А ты выпей жидкости Фэйри, сразу жир снимет. Это для мытья посуды.

2-ой собутыльник. Да, всё чистит, смывает…

Борис Брусов. Это умно. Умно! Хмель не берет. Жир этот Лидкин всё закупорил. (Находит.) Слушай, тут не Фэйри, другое что-то.

1-ый собутыльник. Без разницы, они все жир растворяют.

Борис Брусов (приготовился пить). Не разбавляя? Или с водой?

Антонина Ивановна. Боря, положи на место. Это отрава, ты повредишь слизистую. Твои друзья решили пошутить.

1-ый и 2-ой собутыльники хохочут.

2-ой собутыльник. Пить собрался! Посудку внутрях помыть!

Борис Брусов. Чего вы думаете, я бы выпил? Да я дурика валял.

1-ый собутыльник. А главное, бабулька всё сечёт и на стрёме.

Борис Брусов. Ты что! У неё от голода органы чувств обострились раз в десять — всё видит, всё слышит, соображает гениально. Только ходит плоховато.

2-ой собутыльник (еще продолжает посмеиваться). Я бы посмотрел, как ты… для мытья посуды… пьёшь… Это же раз в жизни такое. Тебя не пробивает с пива потому что. Мы же как в «Ромашке» встретились, так пиво тянем.

1-ый собутыльник. Капнуть бы на душу чего-то… прозрачного…

Борис Брусов. Без денег я, ребятки. Стольник всего и был в заначке, я его с вами размотал. Давайте споём лучше.

1-ый собутыльник поёт только отдельные слова — «ветер», «клонит», «шумит», а 2-ой пропевает, как уже навострился, одни гласные — «оо-еееееуоии… еуауауииии… оаё… оаё ееоое…» и т. д.

Входит Полина, дочь Лидии.

Полина. Бабтя! Приветик. О, у нас как всегда — концерт без заявок. Как жизнь старая?

Антонина Ивановна. Живу хорошо. Приближаюсь.

Полина. Да ладно, бабтя! Тебе далеко ещё!

Антонина Ивановна. Да я не туда приближаюсь — одеяло заканчиваю дай бог завтра. Видишь, почти готово…

Полина. Какой узор обалденный! Ты кому?

Антонина Ивановна. Себе. А моё одеяло из магазина, я его выброшу. Не хочу ничего из этих магазинов. Там, в магазинах, враги народа.

Полина. Свяжи и мне что-нибудь. Мама где?

Антонина Ивановна. Нитки неси, стрекоза. А Лиды нет. Ей сегодня к врачу.

Полина. Тогда позови дядю Борю, у меня к нему разговор.

Антонина Ивановна. Боря, зайдите ко мне!

Борис Брусов (появляется в комнате). Что, бабушка? А, вот кто к нам пришел. Госпожа падчерица!

Полина. Господин отчим! Когда ты сопьешься начисто, не в курсе? Какие планы в этом смысле?

Борис Брусов. Лет на двадцать планы.

Полина. Это нам не подходит, дядя Боря. Через двадцать лет я буду почти старушка.

Антонина Ивановна. Потому что ты много кушаешь!

Полина. Уговори маму на размен. Я тебя прошу.

Я понимаю все её ля-ля, что родная квартира, что деньги вложены… Но мне жить надо. Мне надо жить на своей площади. Обещаешь?

Борис Брусов (молчит).

Полина. А вот, кстати, презент тебе (вынимает литровую бутыль водки).

Борис Брусов. За бутылку покупаешь? За бутылку меня покупаешь?

Полина. Так тут литровка.

Борис Брусов. Я и сам хотел поговорить. Без твоих коварств! Сам.

Полина. Ну вот тебе для храбрости.

Борис Брусов (поколебавшись, берёт бутылку). Посидишь с нами? Там люди у меня интересные. Ты молодёжь, что ты понимаешь!

Полина. Дядь Боря, ты иди уже, ладно? К своим людям интересным.

Борис Брусов уходит, из кухни раздаются ликующие возгласы.

Полина. Я маму подожду.

Антонина Ивановна. Ты зачем ему бутылку принесла?

Полина. Да так.

Антонина Ивановна. Хитрая ты, Полинка.

Полина. Я хочу, чтоб его не было.

Антонина Ивановна. Он добрый. Он тебя не обижал.

Полина. Бабтя! Сколько раз было, мне в школу идти, а он пьяный храпит, валяется в коридоре, в сортире? А маминых денег сколько пропито? А дружки? А рёв этот пьяный через день?

Антонина Ивановна. Он больной человек.

Полина. Больные лежат в больницах! Мама виновата, распустила его. Я своего Пашу держу вот где! (Показывает сжатый кулак.)

Антонина Ивановна. Так он как — женится на тебе?

Полина. Женится! Квартира будет — женится!

Антонина Ивановна. А, кулачок-то у тебя ещё пустой… Не надо было жить до свадьбы. Цену себе набивать не умеешь.

Полина. Да какая там цена, чему цена-то?

Антонина Ивановна. Наши женщины всё это женское в себе ни в грош не ставят. Отдать задаром, продать за рупь — так и норовят.

Полина. А что, лучше как ты, старой девой всю жизнь?

Антонина Ивановна. Кто это тебе внушил? Дурочка. Я-то себе цену знаю! У меня такие мужчины были, что тебе они присниться не могут! Конечно, до войны. До Отечественной. Тогда и еда была настоящая, и мужчины. А эти… (кивает в сторону кухни) они как больные дети.

Полина. Бабтя, мне жилплощадь нужна позарез. Эти съёмные квартиры — такая тоска! Они все сами из-под пьяниц, все пропахли этими… больными детьми. Я своё хочу, не чужое! Поговори с мамой.

Антонина Ивановна. Я буду говорить неубедительно. Неохота переезжать… Ведь я здесь с пятьдесят восьмого года. Тогда ещё вышло постановление «о борьбе с архитектурными излишествами». А у нас уже ордер был с Тамарой, с твоей бабушкой. Вот мы подъезжаем и видим, как рабочие молотками сбивают с фасада — колосья, фрукты, животных каких-то крупных, рабочих с колхозницами, которые все эти прелести в могучих руках держали… излишества! борьба! У нас всё насмерть! Так и прожили мы с моей сестрой всю свою жизнь — без излишеств…

Полина. А у меня где излишества? Всё с боем. За парня дерись, за копейку давись, за квартиру бейся. И это всю дорогу будет!

Антонина Ивановна. Огрубела ты. Маложенственная какая-то стала. Я бы на тебе не женилась. Ладно, поговорю я с Лидой, поговорю…

Полина. Бабтя моя драгоценная!

Антонина Ивановна. Грубая, нервная… Ты много кушаешь, Полина!

Из кухни доносится хоровое пение