Мария одна. Она сосредоточенно сервирует стол.

Мария. Они все привыкли делать, что хотят, писательницы, актрисы, только домохозяйки обязаны думать о еде, о посуде, о том, на что жить, что покупать сегодня, что отложить на завтра… Проза жизни! Антон писал прозу, а я — делала прозу жизни… Терпи, Маша, раз Бог таланта не дал… А точно — не дал? Разве у меня не было талантов? Левитан хвалил мои этюды… Впрочем, он мог лукавить. Бунин восхищался моими письмами, но он был влюблён… Всё это — домашнее, для личного обихода. Приятная молодая женщина, рисует, пишет. Кто тогда не рисовал, не пел, не писал? Нет, настоящего таланта у меня не было. Или был? Надо спросить Щепкину, она меня не любит — значит, скажет правду.

Появляется Ольга, она переоделась к обеду и стала ещё наряднее.

Ольга. Машенька, тебе помочь?

Мария. Спасибо, я справлюсь. И чем ты поможешь в таком наряде? Париж?

Ольга. Париж. Через Германию…

Мария. Ольга?

Ольга. Конечно Ольга.

Мария. Как она там?

Ольга. Процветает! Выпускает свою линию косметики и книгу воспоминаний.

Мария. Это бы нам некстати.

Ольга. Не думаю. Я, Машенька, почти уверена, что моя дорогая племянница Олечка — большевистская шпионка. И что ты делаешь такие глаза? Наилучшее занятие для красивой женщины. Я бы сама — с превеликим удовольствием… Служить отчизне, а жить при этом за границей — идеал! Что у нас на обед?

Мария. Всё лёгкое… Куриный бульон, котлетки.

Ольга. А принцесса Грёза проснулась?

Мария. Не знаю.

Появляется Татьяна, она приоделась и причесалась.

Татьяна. Принцесса Грёза проснулась. Смейтесь, смейтесь, милые дамы, а никто не отменит того факта, что Эдмон Ростан — это на самом деле Щепкина-Куперник. Сирано де Бержерак — это я, принцесса Грёза — это я. Пролетарский писатель Максим Горький восхищался строчками «мы все под полуденным солнцем и с солнцем в крови рождены» и не знал, что марш гасконских гвардейцев из «Сирано де Бержерака» я придумала от начала до конца.

Мария. Настанет время, твоего Ростана переведут другие.

Татьяна. И Эдмон Ростан тогда исчезнет из русского театра. Другого Ростана, кроме моего, быть не может.

Мария. Похвальная скромность, видна ученица доктора Чехова… Прошу всех к столу.

Ольга. Я что-то не проголодалась… Хотя погуляла часок вокруг дома. А что там у тебя в графинчике такое прозрачное, а, Машенька?

Мария. Что-что. Что к обеду положено по чуть-чуть.

Ольга. Чуть-чуть! Виват чуть-чуть!

Татьяна. Я дома никогда ещё столько не ела. Завтрак, потом чай пили, теперь обед… Наверное, и ужин будет? А я как животное прямо живу — хватаю кусок, когда чую голод. Когда работаю, забываю поесть…

Ольга. Заведи прислугу.

Татьяна. Да у меня в доме всё время кто-то толчётся, только они все такие же безбытные, как и я.

Мария. Ты нам хотела рассказать про своё какое-то открытие.

Татьяна. Да! Внимание, господа! Открытие моё лежало на поверхности — я внимательно прочитала томик писем Антона, который ты, Маша, подготовила. И вот, в раннем письме к брату Александру, наш господин пишет следующее… Вы можете потом проверить, а я перескажу своими словами, как поняла. Итак, рассуждает Антон Павлович, закончилась ли эволюция человека? И да, и нет. В отношении мужчин, пожалуй, закончилась. А вот с женщинами вопрос открыт. Скорее всего, эволюция женщин продолжается. Если сегодня женщины — дуры, и среди них нет гениев, это вовсе не значит, что завтра они не станут все сплошь умными и не подадутся в гении. И наша задача — уверен юный Антон — помочь эволюции!

Ольга. Помочь эволюции?

Татьяна. Именно! Задача прогрессивных мужчин — активно воспитывать женщин, подталкивать их к прогрессу, к развитию, к идеалу.

Мария. В чём тут открытие? Это с шестидесятых годов так повелось, женский вопрос…

Татьяна. Да никакой не женский вопрос, а личное изобретение Антона. Он изобретал эту будущую женщину. Он нас изучал. Он нас воспитывал. Он подгонял эволюцию! Сам лично. Поэтому столько связей с интеллигентными женщинами, столько возни с молодыми писательницами, с актрисами, с художницами, столько писем и добрых советов. Он гнал нас к своему идеалу — не поодиночке, а целой толпой!

Ольга. Но позвольте, Татьяна Львовна, когда мы повстречались с Антоном, моё развитие уже полностью завершилось, я была зрелой женщиной.

Татьяна. Да, тут таилась трагическая ловушка.

Ольга. Может быть, будем выбирать выражения?

Татьяна. Без обид, Ольга Леонардовна, я совсем о другом. Вы великолепны, вы обворожительны, вы уже тогда были на свой лад идеальной чеховской женщиной. Но вот в чём вопрос. Антон нуждался в жене…

Мария. Антон не нуждался в жене. Если не иметь в виду вашу несносную постель, о которой вы постоянно толкуете и которая не так уж много значения имеет в жизни интеллигентного человека, то я, я, я — я была его женой! Я полностью разделяла его жизнь. Никто не посмеет сказать, что это было не так.

Ольга. Маша… Уф… Ты… для тебя постель, может быть… но люди… мужчины… да и вообще люди…

Татьяна. Да, Маша, ты неправа. Антон хотел семью.

Мария. У него была семья!

Татьяна. Ах вот как. Хорошо, давайте начистоту. Антон был ещё мальчиком, когда вся его семья — папаша с мамашей, со всеми братьями и сестрой села ему на шею. До своей смерти Антон содержал эту семью — заботился о крыше над головой, о еде, об одежде, о плате за учение, и даже взрослым своим братьям одалживал бесконечно денег. Это притом, что ни папаша, ни мамаша никогда не читали его сочинений и не ведали, что там Антон царапает на бумаге. Этот адский хомут Антон волок годами, десятилетиями, лишь изредка, в письмах друзьям, вырывались у него краткие стоны. Он полностью обеспечивал всех вас и лично вас, Мария Павловна. И просто не мог позволить себе завести собственную семью, потому что все силы, всё время, все заработки — сжирали вы, родственники.

Ольга. Но, Татьяна Львовна, это был его личный выбор.

Татьяна. Какой личный выбор, если никто из этой жадной своры не работал и не собирался работать?

Ольга. Он их любил.

Татьяна. Он их любил! А они — они любили его? Конец восьмидесятых годов, у него уже горлом хлещет кровь, а они знать ничего не хотят, как будто не понимают, от какой такой болезни кровь идёт горлом! Ах, Антоша, ах, сходи к врачу. К какому врачу идти врачу… А не лучше ли вам пойти потрудиться, чтобы Антоша ваш хоть на месяц-два передохнул от своей домашней каторги. До чего дошло — он на каторгу настоящую отправился, на Сахалин, чтобы из своего проклятого дома убежать!

Мария. Вот ты что, оказывается, про нас думала всё это время…

Татьяна. Теперь про жену.

Ольга. Вот только не надо меня попрекать театром и Немировичем-Данченко. Это скучно, Татьяна Львовна…

Татьяна. Вас как раз упрекать-то и не в чем. Вы прекрасны, Ольга Леонардовна. Горе в том, что Антону нужна была жена, а он женился на актрисе. Ему была нужна обыкновенная добрая женщина, которой не коснулась никакая эволюция, дура набитая, мышь серая. Но чтоб она любила одного Антона, служила — одному Антону. А он напоролся на свой идеал! Изящная, умная, талантливая, образованная, одевается превосходно, письма пишет мастерски, и притом — страстная, живая… Никакой пошлости, никаких сцен ревности, вы что… Всё, конец эволюции, чего ещё желать! Желать больше нечего… Да только эта идеальная женщина — не твоя. Она свободна, она сама по себе. Она венец эволюции: свободный прекрасный человек. То есть не жена и не мать.

Ольга. Много ты знаешь, что нужно было Антону. Может, ему и надо было, как ты выражаешься, напороться на свой идеал…

Татьяна. Откровенно говоря, я думаю, Антону лучше всего было бы жить с Левитаном.

Ольга (смеётся). С Левитаном! А что, не лишено…

Мария. Как это — с Левитаном, в каком смысле — с Левитаном? О Господи, как язык повернулся…

Ольга. Татьяна, вы — человек несемейный, в семейных делах не разбираетесь, и ваши мнения вам надо было оставить при себе. Ну, представьте, вас бы услышал Антон… «Сели на шею», «жадная свора»… что за кухонный разговор. Вы извинитесь перед Машей, ладно? И закончим обед.

Мария. Я… в себя прихожу понемножку… Ох ты, сердце куда-то упало… Не выношу грубости… как можно — вот так… о моих любимых людях… Ведь это из жизней, из душ человеческих клубок, разве можно его давить сапогом? Ты, посторонний человек, смеешь говорить о моём брате, о моей матери, о моём отце… а если я начну…

Татьяна. Да говори сколько угодно. Нет, Маша, если честно, ты что, никакой вины за семьёй не признаёшь? Это не вы Антона уморили, нет? А вы, Ольга?

Ольга. Я… я не разбираюсь в болезнях. Я думала, он ещё поживёт… Я… такое моё устройство — вся повёрнута в жизнь и не чувствую ничего, что от смерти. Я была до последних минут уверена, что Антон выздоровеет. Честное слово. Я бы никогда не повезла его в Баденвейлер, если бы знала, что это конец, никогда.

Татьяна. Все знали, а вы — нет?

Ольга. Понимаете, я такой рождена… Да, представьте себе, все знают, а я нет, кругом болезни, несчастья, смерти, а я ничего этого не чувствую, не понимаю. Жизнь, жизнь, милая жизнь! Только тебя понимаю и принимаю!

Татьяна. Пожалуй, вы проживёте дольше всех нас…

Мария. Это самый трудный вопрос всей моей жизни.

Ольга. Ты о чём, Машенька?

Мария. То, что сказала эта извращённая женщина. Вопрос о моей вине. Она утверждала, что я никогда не работала, и это ложь. Я преподавала в гимназии несколько лет… Хорошо, я признаю, что вклад в обеспечение семьи у меня был мал. Но Антон никогда… Антон считал естественным… Это само собой подразумевалось — что работает Антон, а я распоряжаюсь домом. Я была как жена ему, а жену кто ж гонит из дома на работу? Я ни часу не проводила без дела. Большая квартира в Москве, имение в Мелихово, наконец, Ялта… Учтите, постоянные гости. У нас не было управляющих, я была управляющей, это разве не работа? Это квалифицированный труд, за него платят… Я не актриса, не писатель… У меня не было таланта. Ведь у меня не было таланта?

Ольга. Вообще все Чеховы талантливы. Как и все Книпперы…

Татьяна. Кто ж сейчас разберёт, был у тебя талант, Маша, или его не было? Чтобы это понять, надо работать. Способности у тебя были. А у кого их тогда не было?

Ольга. У Лики Мизиновой не было — причём, никаких.

Мария. Вся молодость — в нужде прошла. Куски сахара считала, луковицу из супа для папаши берегла — а то скандал, где мой лук, с утра до вечера ходят, стучат сапогами, пьют чай бесконечно, зимой вечный холод, отовсюду дует, и никуда не деться от этого быта, от ссор, мелких дрязг, и счета, счета, счета… Как растянуть пять рублей на неделю, поверит ли на слово лавочник, у которого пьяные братья наделали долгов, протянут ли башмаки ещё год… Это вся моя молодость, вся! Я порядочно стала одеваться, по своему вкусу, мне уже за тридцать было. А тебя послушать, я паразитка, попрыгунья какая-то… которая не заметила гения. Он сам гением себя не считал…

Татьяна. Да, не умел себя правильно преподнести Антон Павлович. Топнул бы ногой, сказал: кто я? И чтоб домашние все кланялись. А вы сами не могли догадаться, кто там рядом с вами… покашливает? Положим, мамаша неграмотная, с неё спроса нет, но ты, Маша?

Ольга. Вы тут не правы, Татьяна Львовна. При жизни масштаб писателя определить невозможно. Вспомните, что писали про Чехова критики — это большое спасибо скажи, если признают хоть какие-то способности, слово «талант» редко употребляли, а гений… Современники о современниках так не говорят. Пока жизнь не окаменела, не стала музеем восковых фигур, не разобрать, кто почём. Только про актёров всё понятно сразу, как там у Островского говорится — «Делает сборы, значит, талант». Меня вот публика признала моментально…

Мария. Он был мой брат, самый близкий человек, я любила его больше жизни, какая мне была разница, гений он или не гений?

Татьяна. Конечно, какая вам разница. Чехов писатель, и Боборыкин писатель, и Потапенко писатель…

Ольга. И Щепкина-Куперник писатель…

Татьяна. Я своё место знаю, Ольга Леонардовна, не надо иронизировать попусту. Я говорю лишь о том, что близкие Антона могли бы его поберечь как кормильца семьи и гениального человека. Для себя и для мира…

Ольга. И близкие Пушкина могли бы его поберечь, не правда ли? Смешно! Это живая жизнь, кто тут рассчитывает… Люди живут своими страстями… Вас послушать, так нам надо было непременно дотащить Антона до семнадцатого года, когда бы его благополучно шлёпнули комиссары.

Татьяна. Не шлёпнули, Ленин читал «Палату № 6», восхищался, да и Горький бы помог…

Ольга. Не представляю себе Антона в нашем красном кордебалете… Нет, он бы эмигрировал, конечно… О, был бы вариант, да… Получил бы Нобелевскую премию вместо Бунина… Жили бы в Париже…

Мария. Встречались с Ликой Мизиновой…

Ольга. О, нет, нет. И потом, как бы я бросила театр?

Мария. Антон всё в своей судьбе определял сам, у него была огромная воля, если он прожил свою жизнь с нами, то прожил её исключительно по своему желанию, и никаким посторонним лицам судить нас я бы не советовала. Зима девятьсот третьего года — да, на моей совести, я задержалась тогда в Москве. По причинам, простительным для любой молодой женщины! Приехала, как только смогла.

Ольга. Увлеклась Машенька… Закружилась…

Мария. А ты, свободная женщина, что ж ты сама не отправилась ухаживать за своим другом?

Татьяна. Я? С какой это стати? Он и не звал. И не тот я человек, чтобы ухаживать за больными…

Мария. Вот именно. Вы тоже хороши, подружки, это вы — попрыгуньи, он с вами возился, писать вас учил, помогал вам, а вы — что сделали вы для него? Ха-ха да хи-хи, обеды да пикники, приехали — да и уехали. Фотография на память: я и Чехов, отлично, можно сказать, пенсия на всю жизнь, «я дружила с Чеховым». Ты, дочь знаменитого киевского адвоката, подарила бы ему тысячу рублей, пусть отдохнёт, полечится. А? Не подарила?

Татьяна. Откуда у меня? Да, папа гремел, папа много зарабатывал, но у него было столько детей! Он сам шутил — «я от разных матерей нажил сорок дочерей…» Я переводить стала, чтобы хоть одеваться прилично. Я жила и живу собственным литературным трудом, какая тысяча рублей, ты что! Антон имения покупает, Антон по полгода в Ницце живёт, а полуслепая от бесконечных переводов Щепкина-Куперник ему должна тысячу рублей дарить на отдых?

Ольга. Почему-то у Антона никогда не было свободных денег.

Мария. Когда у Антона были свободные деньги, он строил школы для крестьянских детей. Даже тут, в Ялте, собирался основать лечебницу для учителей…

Ольга. Удивительный, конечно, был человек. Благотворительность, святое дело. Знаете, я совершенно к нему не способна. У меня бы ничего не вышло… В мире так много горя… неужели с какого-то одного человека будут строго спрашивать, если он… ну, не уменьшает этого горя, что ли, не умеет, не интересно ему, наконец! Помогать ближнему — я понимаю, ближний — это рядом, а каким-то неизвестным дальним… Мне кажется, даже и требовать такого от человека как-то странно. Антон построил на свои деньги четыре школы! Зачем? Сейчас, наверно, и брёвнышка не осталось от тех школ…

Мария. Но кто-то в них успел выучиться…

Ольга. И выученный ушёл на Гражданскую войну…

Татьяна. Да… может быть, это и к счастью, что Антон ничего этого не увидел.

Ольга. А ты всё твердишь, что надо было его беречь — для чего, в сущности? Чтоб подольше мучился?

Мария. Неправда, Антон любил жизнь.

Татьяна. Молодой был, любил. А потом в нём так стремительно стал расти дух, что он жизнь — перерос. Дух, переросший жизнь, судит её строго…

Ольга. Поначалу так, а потом дух опять смиряется с жизнью…

Татьяна. А потом опять её перерастает…

Ольга. Да это у кого как. Во всяком случае, нам, женщинам, это не грозит. Никакой дух у нас никуда перерасти не может.

Татьяна. Вы говорите за себя, Ольга Леонардовна.

Ольга. Татьяна Львовна, лопнуло моё ангельское терпение. Вы всерьёз считаете себя умнее всех нас?

Татьяна. Честно ответить или вежливо?

Мария. Разумеется, честно.

Татьяна. Без всякого сомнения, я думаю, что я умнее всех вас.

После этого заявления действующие лица некоторое время молчат.

Ольга. Маша, дай поднос, я посуду соберу.

Мария. Оставь, Олечка, сейчас Катя придёт и всё уберёт.

Ольга. Я тогда пойду к себе, полежу, почитаю… Заходи, Маша, пошепчемся.

Мария. Я зайду.

Татьяна. Что я такого сказала?

Мария (Ольге). Тебе там удобно? Ещё подушек не надо?

Ольга. Можно, а то спина что-то ноет… (Показывает на горшок с растением.) Это какой цветок?

Мария. Это нефролепис. Папоротник…

Ольга. Какой милый.

Татьяна. Я не сказала, что я умнее вас. Я сказала — Я ДУМАЮ, что умнее всех вас.

Ольга. Умные люди такого не говорят даже в шутку.

Татьяна. Значит, я не умна, а только думаю, что я умна.

Ольга. Ах, да думайте вы что хотите! Думайте! А не говорите!

Татьяна. Я так давно не общалась с людьми своего поколения… Ехала сюда с предчувствием счастья, так хотела увидеть ваши лица — ведь это моя молодость… Я… я так люблю вас, если бы вы знали…

Мария. Оригинальная любовь у тебя. Наговорила гадостей про семью… Мы, значит, Антона уморили, глубокая мысль.

Ольга. Наверное, нельзя столько переводить романтических драм, начинаешь всюду видеть геройство — и злодейство…

Мария. Антон болел, а кто не болел… Брат Коля умер от чахотки, брат Иван умер… Это тоже я виновата? Мы все болели, это вообще опасно — переселение с юга на север, мы так мучительно приживались на новом месте, а что делать, интеллектуальная жизнь, театры, газеты, журналы — всё в Москве или Петербурге…

Ольга. Да, он скучал в Ялте…

Татьяна. Зря он приехал сюда. Несчастный это дом…

Мария. Опять она за своё!

Татьяна. Ты хочешь сказать — это счастливый дом? Кто здесь был счастлив? Мамаша и моря-то в глаза не видела и в ужасе дома сидела, потому что вокруг всё было чужое и страшное. Ты, Маша, мечтала только о Москве, о филармонии, выставках, вечерах в Художественном театре, о флирте со знаменитыми людьми, которым интересна хорошенькая сестра того самого Чехова. А он как всегда — сажал цветы и деревья… Окружённый толпами людей бесконечно одинокий человек… Знаю, знаю, «врачи рекомендовали поменять климат», так не Ялту же они ему рекомендовали. Мог уехать в Ниццу и жить там без вас всех. Так нет, потянул всю колымагу за собой… Чего стоили одни только эти орды чахоточных, которые осаждали его с утра до вечера! Несчастный дом…

Ольга. Может быть, может быть…

Татьяна. Никого я не обвиняю! Я говорю, что было.

Ольга. Вы говорите то, что думаете, будто оно было.

Татьяна. Да, я думаю, что Антон был гениальный несчастный человек, который изобретал идеальную женщину, торопил её к вершинам эволюции, а в результате не нашлось ни одной реальной женщины, которая разделила бы его жизнь и помогла жить, а потом помогла умереть. И я такая же, и я не помогла. Никто не помог.

Пауза.

Ольга. А бывает иначе?

Татьяна. Сколько угодно! Анна Григорьевна Достоевская.

Ольга. Да, пожалуй… Но она кто была — стенографисточка.

Татьяна. Да, стенографисточка, и что? Любая посудомойка, которая любит своего мужа, варит щи и верна ему, в сто раз лучше, выше какой-нибудь бездарной дуры, которая занята никому не нужным самоутверждением.

Мария. Это такая самокритика?

Татьяна. Почему самокритика?

Мария. А ты, ты сама?

Татьяна. Я-то тут при чём?

Ольга. Потрясающе! Она тут при чём!

Татьяна. Ко мне всё это не относится. Я вышла из этой игры.

Мария. Что это значит — вышла из игры?

Татьяна. А это значит, что я никого не обманывала, делая вид, что я могу быть настоящей женой и так далее. Никакой семьи, никакого быта. Пусть я дегенерат, но сознательный и честный. Никто не был несчастлив из-за меня. Мой путь прямой и ясный: я работаю, я живу в своё удовольствие, а быть женой и матерью — это не моё. Это нужно понять как можно раньше, и тогда не будет трагедий…

Мария. Разве можно в юности это понять? Что мы в это время знаем о себе? Что мы можем знать вообще?

Татьяна. Как мы можем не знать свои желания? Женщины или хотят замуж, или не хотят. Это так сложно понять?

Мария. Сложно! Для меня — сложно… Я никогда не хотела замуж, так сказать, «вообще», меня увлекали некоторые люди, их было совсем мало… и я никак не могла определить, то это или не то… Не знала, есть у меня талант какой-нибудь или нет… Выйдешь замуж, осядешь при муже, и какие уж тут поиски себя, тут не до своих амбиций. А совсем отринуть идею замужества — как-то страшно. Вдруг способности подведут, ничего не принесут, и останешься навечно «сестрой Чехова» — ни семьи, ни карьеры… Так я металась и колебалась, и всё молчком, с кем мне было посоветоваться? Антон не представлял своей жизни без меня… Не все так ясно понимают сами себя, как ты, Таня.

Татьяна. Не понимаю, что тут не понимать. Если бы ты вышла замуж за Бунина, стала бы «сестра Чехова, жена Бунина».

Мария. То есть меня самой нет и никогда не было… Не было! Не было! Я призрак и всю жизнь прожила как призрак! Вы видите моё тело — а нет никакого тела, это всё видимость, морок, мираж… Я и хожу как привидение — бесшумно… У меня нет плоти! Я состою из пыли старых книг… Вот, вот, полюбуйтесь (показывает на фотографии) — «слева направо: М. П. Чехова… во втором ряду: М. П. Чехова…» Кто это? Что за бесцветное, бездарное лицо? Ничего интересного, ни единой чёрточки! Невозможно запомнить, не то что полюбить…

Ольга. Машенька, детка, что ты говоришь! В тебя Бунин влюбился!

Татьяна. Бунин влюбился в Чехова.

Мария. Она опять издевается надо мной!

Татьяна. Классическая замена объекта.

Ольга. Бунин был свирепый женолюб, Татьяна Львовна.

Татьяна. Это так, поэтому, влюбившись в Чехова, он перенёс эту любовь на его сестру.

Мария (плачет). Я поэтому ему и отказала… я догадалась…

Ольга. Как-то мне немножко надоело… Я пойду передохну. А то ведь ещё ужин будет… Надо набраться сил всё это выносить…

Татьяна. Прости, Маша. Маша, Маша, прости, прости…

Маша плачет и ничего не отвечает.