Комната в Доме Классика. Мария накрывает стол к завтраку. Ей, как и всем действующим здесь лицам, много лет, но она энергична, бодра, двигается легко и осмысленно. Одета скромно, украшений (кроме часов) не носит.

Мария. Есть соблазн — взять и поставить четвёртый прибор, для него. А впрочем, тогда надо и для всех ушедших — для матери, для папаши, для Саши, для Коли, для Вани, для Миши, для тёти Фенечки… эдак и посуды не хватит… Как там у Пушкина… «Кому ж из нас под старость день лицея торжествовать придётся одному?» Вышло — мне. Вышло мне…

Появляется Ольга, нарядная, с красиво уложенными волосами, словом — настоящая дама.

Ольга. Машенька!

Мария. Олечка, свежая, нарядная, когда ты всё успеваешь, дорогая. (Обнимает её.) Боже мой, какой запах…

Ольга. Да-с, оружия не складываем никогда-с! Как тут мало зеркал. Было же большое зеркало у входа, куда делось… Вообрази, мне на прошлой неделе Каштанников предложение сделал.

Мария. Кто такой?

Ольга. Наш артист, из вспомогательного состава. Молодой, шестьдесят восемь лет.

Мария. И что ты ответила?

Ольга. Ответила вежливо. Дескать, после того мужа, что у меня был, никакого другого мужа быть не может. А если насчёт всякого-прочего, то мне это уже неинтересно… в техническом отношении. Зачем-то я употребила это глупое выражение — в техническом отношении.

Мария. Я не понимаю, что ты хотела сказать.

Ольга. Я хотела сказать, что любовник мне уже не нужен.

Мария. Господи, неужели он бы стал тебя склонять…

Ольга. А как же, непременно стал бы склонять.

Мария. Это невероятно, Олечка.

Ольга. Что тут такого невероятного? Вопрос темперамента. Вспомни французскую кокотку Нинон Ланкло. Она в середине жизни вдруг стала молодеть и встретила смерть в почтенном возрасте — абсолютно цветущей женщиной. До последнего дня у неё были мужчины.

Мария. Я этого, извини, не понимаю.

Ольга. Не все же такие… непреклонные, как ты.

Мария. А зачем ты меня дразнишь? Я вовсе не была непреклонной… Но для этого есть молодость.

Ольга. А когда, по-твоему, кончается молодость?

Мария. Человек всегда знает, когда кончается молодость, она кончается естественным путём.

Ольга. Ты можешь знать, когда закончилась твоя молодость, а не моя. Ох, вот зачем тут эта моя фотография? Как я не люблю её. Тут какой-то смуглый суслик, а не я. Никогда фотографии не передавали моего очарования, никогда. Просто катастрофа… А ты ничего, хорошенькая была. Вечная девочка… Глазки умные… Но почему всё время такая насупленная… Так вот, ты можешь считать свою молодость законченной, хотя ты глубоко заблуждаешься, по-моему, тебе пожизненно двадцать восемь и ни копейкой больше… А что до меня, я никогда не буду старой. Хватит мне старух, что я на театре переиграла. Вообрази, мне ещё пятидесяти не было, а они мне подсунули госпожу Пернель в «Тартюфе»! Пришлось блеснуть талантом.

Мария. Тешишь себя иллюзиями…

Ольга. Иллюзии, какие иллюзии? Мы с моим последним расстались всего-то лет восемь тому назад. Что такого? Я свободная женщина, актриса, вдова. Никого не компрометирую. Если мне не изменяет память, мой муж Антон Павлович умер в 1904 году.

Мария. На руках у верной-верной жены.

Ольга. Что-о?

Мария. Как он боялся жениться! Предчувствовал, бедный.

Ольга. Ты решила прямо с утра испортить мне весь день, да? Ты вздорная, Маша. Ты меня не любишь. А он меня любил. Любил, любил! Вон туда, вверх по лесенке, я пробиралась к нему каждое утро, после купания, а ты слышала мои шаги и злилась!

Мария. Ничего я не злилась. Как на тебя можно злиться? Когда тебя нет, одно дело, а когда ты перед глазами… (Вздыхает и машет рукой.)

Ольга. Что у нас на завтрак?

Мария. Творог, сыр, булочки. Кашка есть рисовая…

Ольга. Творог, это хорошо для костей. Кости стали хрупкие… В прошлом году руку сломала, я тебе писала, помнишь? Так скверно теперь всё заживает…

Мария. Ага, это к вопросу о молодости.

Ольга. При чём тут!

Мария. Кости старые. Кожа старая. Волосы…

Ольга. Что, съела гриб? Волосы — свои! Роскошные! Антон так и говорил — роскошные!

Мария. У Лики Мизиновой получше твоих были.

Ольга. Слов нет.

Мария. У Лики волосы пепельные были, вот такие — до попы.

Ольга. А женился Чехов на мне, а не на этой твоей толстой Лике.

Мария. Не толстая она была, не толстая! Просто крупная женщина — всё большое, глаза, грудь… Да на улице извозчики останавливались, когда она шла. Спорить бесполезно, Лика была фантастическая красавица.

Ольга. Она мне будет описывать Лику! Твоя Лика к нам в театр показывалась, так мы от стыда друг на друга не смотрели — от стыда за её бездарность. Как все бездари, она дурнела на сцене — тогда как талантливые люди на сцене хорошеют! Мало того, что глупа, так ещё и без талии. Кому нужна женщина без талии… А где она, кстати?

Мария. Я писала тебе. Умерла в Париже.

Ольга. В лагере?

Мария. Нет, своей смертью, от туберкулёза. В тридцать девятом году.

Ольга. Повезло.

Мария. Повезло.

Ольга. В тридцать девятом — и от туберкулёза.

Мария. И в Париже.

Ольга. Да.

Мария. Теперь всё уже истлело, и волосы, и талия…

Ольга. Талии не было.

Мария. Зато душа была.

Ольга. Теперь я вспомнила, ты мне писала. Я всплакнула…

Мария. Как выражался Лесков — «в голове у маркизы бегал заяц». Это про тебя, Олечка.

Ольга. Ладно, ладно, не будем о мёртвых, а впрочем, если не о мёртвых, так про кого нам и говорить? Мы будем завтракать наконец?

Мария. Надо подождать Щепкину-Куперник.

Ольга. Так мы до обеда будем ждать эту Куперник. Она же у нас богема. Она никакого утра не видела, может, лет шестьдесят… Ну, разве ночь прогуляет до рассвета, тогда… Зачем она приехала, не понимаю.

Мария. Я тоже не совсем понимаю, но она имеет право… Антон с ней дружил, это факт, и, кстати, ценил её как писателя.

Ольга. Она скорее переводчик. Переводит недурно… Ростан, Гюго, Лопе де Вега… Правда, специалисты говорили мне, что она приписывает много своего.

Мария. Да все переводчики приписывают, беды нет, беда в том, что она так же талантлива, как безвкусна.

Ольга. Я всегда немножко её… пф… сторонилась. Что-то в ней…

Мария. Я тебя понимаю.

Ольга. Так откровенно…

Мария. Однако же у неё было двое мужей.

Ольга. Мужчины ревнуют к мужчинам… На шалости женщин они смотрят снисходительно. Да вообще, всё это ерунда, если подумать… Всё равно один конец, почему не побаловать своё тельце? Такие пустяки, в сущности…

Мария. Антон одно время любил с ними погулять, с Таней Куперник и Лидой Яворской. Они его забавляли.

Ольга. А как ты думаешь, они… Там всё невинно было, или…

Мария. Не хочу ничего знать.

Ольга. Интересно же…

Мария. Это пошлость, Оля!

Ольга. Ничего не вижу в этом пошлого. Наоборот, оригинально… Заладили — певец сумерек, скука жизни, то да сё… А он сам знаешь, какой был. Если знакомился с тремя сёстрами — ну, все три сестры были его. Что, неправда? Ведь правда? Конечно, я его уже больного получила, а всё равно — глазами! Никого не пропускал! Не хочешь говорить, я сама у Татьяны спрошу.

Мария. Без меня.

Ольга. Столько лет прошло, ты всё ревнуешь.

Появляется Татьяна, небрежно и странно одетая, непричёсанная.

Татьяна. Ой, доброе утро, милые дамы.

Ольга. Доброе утро, Татьяна Львовна.

Мария. Здравствуй, Танечка, как спалось?

Татьяна подходит к столу, берёт печенье, грызёт.

Татьяна. Во-первых, жарко. Сильно печи топят. Зачем их топят сейчас, когда надо было топить зимой девятьсот третьего года, когда Антон Павлович тут замерзал и голодал?

Мария. Никогда Антон Павлович тут не замерзал и тем более не голодал.

Татьяна. Да? А он мне писал — двенадцать градусов. И никого нет — ни сестры, ни жены, и никто ему не готовит нормальной еды…

Мария. Он не мог ничего такого писать.

Татьяна. Как же не мог, у меня письма есть.

Мария. Какие письма?

Татьяна. «Какие письма»! Ко мне писанные. Глазки-то загорелись… Я тебе их не отдам, Мария Павловна. Ты из них всё вычеркнешь, что тебе не нравится — а это история, из неё нельзя ничего вычёркивать. Итак, во-первых, жарко. Тургенев утверждал, что женщины говорят «во-первых», и забывают об этом, и никакого «во-вторых» у них не бывает, поэтому я продолжаю в пику Тургеневу. Во-вторых, душно. В третьих, жуткая слышимость, и я уже полчаса не сплю и всё слышу, что вы говорите.

Ольга. Пардон, пардон!

Мария. Извини, Таня.

Татьяна. Извинения принимаются. Тем более, вы не сказали ничего такого, чего бы я не знала, что вы про меня скажете…

Мария. Прошу к столу.

Рассаживаются.

Татьяна. Есть варенье?

Мария. Да, пожалуйста, вишня, инжир…

Ольга. Инжир! Это звучит волшебно — инжир…

Мария. У нас ведь свой растёт… От кашля хорошо.

Татьяна. Я варенье в творог добавляю и тем самым вкус, присущий ему, убиваю. Творог надо кушать, а кушать его противно…

Мария. Творог — противный? Не нахожу.

Татьяна. Пресный, бессмысленный вкус.

Мария. Чудишь ты, Танечка.

Ольга. Вы надолго приехали?

Татьяна. Я надолго никуда… долго нигде не бываю. Приехала на день рождения нашего святого Антония… Видите ли, я так понимаю, это мой последний год.

Мария. Ладно тебе, ты ещё молодка у нас. Тебе ведь, кажется, и восьмидесяти нет?

Татьяна. Семьдесят восемь будет… не будет… Расскажи, Маша, что у нас завтра, кто придёт.

Мария. Придёт, в основном, местная интеллигенция.

Татьяна. Какая ещё местная интеллигенция?

Мария. Есть несколько человек, представь себе. Трое… нет, даже четверо были знакомы с Антоном. Старички, да… Потом директор первой школы придёт, директор дома актёра, потом из библиотеки… Обещал заглянуть первый секретарь нашего горкома…

Ольга. Нашего!

Мария. Да, нашего, ялтинского.

Ольга. Маша, хоть между собой-то мы можем говорить по-человечески… нашего горкома…

Мария. Я как-то попривыкла, за тридцать-то пять лет…

Ольга. Тридцать пять лет! Господи.

Мария. И конца-края их царствию не видно. Гитлер не одолел! Лучшая армия в мире зубы обломала.

Ольга. Театр товарищи большевики всегда поддерживали, ничего не скажу.

Татьяна. Но пьесы писать они так и не научились. Всё метут, слава Богу — Мольера, Гольдони, Лопе де Вегу, Ростана. Я, девочки мои, живу не просто так, я живу припеваючи. Тут по случаю купила Рокотова, портрет неизвестной…

Мария. Кому завещаешь?

Татьяна. У меня куча племянников, сестра плодущая оказалась. Да, театр… всё-таки защита. Я в Москве по вечерам обычно в театре сижу.

Ольга. К нам ходите?

Татьяна. Хожу, но с трудом. Скучно у вас. Играют всё хуже и хуже… Разве что Степанова…

Ольга. Степанова! Палка прямая. Шея не гнётся и звук горловой, жестяной.

Мария. Но талия ведь имеется?

Ольга. Талия имеется, бёдер нет. И никакого очарованья!

Татьяна. Очарованье — это к Тарасовой.

Ольга. Не говорите мне про Тарасову, не портите мне аппетит, а?

Татьяна. Антону понравились бы и Степанова, и Тарасова. Он обожал интеллигентных актрис…

Мария. Не только актрис. Вообще — интеллигентных женщин.

Татьяна. Да, да… И чтобы она была изящна, одевалась порядочно, и была с образованием, и поговорить могла, и чтоб письма увлекательные писала.

Мария. И никакого мещанства, никакой ревности, упрёков, истерик — он этого не выносил.

Ольга. Таких женщин было много… Полвека назад. Пока слуги не выгнали господ.

Татьяна. Да, удивительно много. Цветы, роскошные цветы… только без почвы. Для жизни потребовались совсем другие женщины.

Ольга. Кувалды. Помнишь, Маша, у него в записных книжках персонаж рекомендует свою жену — «знакомьтесь, моя кувалда»? (Смеётся.)

Татьяна. Ну, всё-таки ещё остались…

Мария. Вот именно — остались. Новых не будет. До чего дошло — женщины пьют, спиваются. И это никого не удивляет.

Ольга. Разве в наше время женщины не пили?

Мария. Мещанки, кухарки — пожалуйста. Но как может женщина пить и при этом считать себя интеллигентной?

Татьяна. Ах, Машенька, за это звание давно уже никто не борется. Интеллигент — это такое ругательство…

Ольга. Ну да, пить по-чёрному мы не пили, но выпивали, однако… рюмочку-другую… кстати, Маша…

Мария. С утра?

Ольга. Рюмочку…

Мария. Бенедиктин — будешь?

Ольга (кивает). Откуда вдруг бенедиктин?

Мария. Чудеса нашей советской торговли. Неожиданно стали продавать ликёр времён моей молодости! Что у них там творится…

Татьяна. И мне, пожалуйста, налей, Машенька…

Мария. Чтобы отбить вкус варенья?

Татьяна. Злючка-колючка ты… Не может без шпильки… Про бенедиктин можно предположить следующее. Дефицит кадров, ну и пристегнули к ассортименту какого-нибудь ещё с до-революции… Какой-нибудь помощник младшего технолога в щель времён завалился и дожил. Вот он пораскинул умишком, написал рацпредложение — в связи с возросшими культурными требованиями трудящихся, предлагаю выпуск вкусного и полезного советского ликёра бенедиктин…

Мария (разливает). А что руководящие товарищи?

Татьяна. А высшие-то руководящие товарищи сами все… с до-революции. Они прекрасно помнят тот самый бенедиктин. (Пьёт.) Мм… почти то.

Ольга (пьёт). Похоже. Но чего-то не хватает…

Мария. Естественно, это вообще не бенедиктин, одно название. Вы вспомните их колбасу… Картофель — и тот…

Ольга. Что — картофель?

Мария. Был круглый, белый, крепкий — а сейчас он маленький, гнилой и грязный.

Ольга. Картофель — из земли, если я не ошибаюсь? Налипает…

Мария. Что — налипает?

Ольга. Эта… земля.

Мария. А до революции почему не налипала? Потому что обтирали, мыли, сушили. Сортировали!

Ольга. Да, ты права, Машенька. Я просто не ем картофеля, так и не знаю…

Татьяна. А чем вы вообще питаетесь, Ольга Леонардовна?

Ольга. Я капустку люблю, во всех видах. Редиску, огурцы. Морковь уважаю… Это если из овощных.

Мария. У нас в Мелихово овощи росли великолепно! Ни одного неурожая.

Ольга. У Антона всё росло, он чувствовал всё живое удивительно, необычайно…

Мария. Положим, огород всегда был на мне.

Ольга. И ты, и ты тоже.

Мария. Конечно, я всегда «тоже»… Второстепенное действующее лицо. Рабочая лошадка семьи… Антон сажал, Антон строил, Антон выращивал. И при нём такая маленькая фигурка, тихая мышка — сестричка, ну, она «тоже»…

Ольга. Так ты лошадка или мышка? Ты как-то определись, Маша.

Татьяна. На фоне Антона мы все маленькие. Кто мы такие, в сущности? Ты — его сестра, ты — его жена, я — его подруга. Отсчёт ведётся от него. Никто никогда не скажет про Антона, что был он муж Книппер, брат Маши, друг Щепкиной-Куперник, никто, никогда…

Мария. Что ж, нам было нужно в могилу вместе с ним лечь?

Татьяна. Нам было нужно хотя бы до этой могилы его не доводить.

Пауза.

Ольга. Начинается…

Мария. Я вижу, все позавтракали, я убираю стол. Чай попозже будет…

Ольга. Спасибо, Машенька…

Маша убирает стол, Ольга прогуливается по комнате, смотрит в окно, Татьяна берёт книгу, пролистывает.

Татьяна. Если я не ошибаюсь, ни у одного нашего писателя не было такого количества женских образов. Ни в прозе. Ни в драме.

Ольга. Островский?

Татьяна. У Островского обычно прекрасно выписана героиня и её мамаша либо тётка. А у Антона, вспомните хотя бы «Чайку» — Аркадина, Нина Заречная, потом — Маша, да ещё и Полина Андреевна — прекрасные, полноценные роли, все имеют судьбу, вплетены в клубок взаимоотношений. Все интеллигентны, образованы, умны…

Мария. Все несчастны.

Татьяна. Да, но это высокие страдания — муки любви, неудовлетворённость собой…

Ольга. Какие у Аркадиной муки любви?

Татьяна. Но ведь она любит Тригорина, она стареет, ревнует…

Ольга. Это высокие страдания? Любая кухарка стареет и ревнует… Страдания у Аркадиной самые обыкновенные, только она умеет их подать изящно. В этом всё дело. Всех чарует изящество формы, всех, всех, и нашего Антона чаровало — именно это. Когда сырое мясо жизни — хорошо приготовлено, умело сервировано, да… И женщину, это сырое мясо жизни, тоже надо… сервировать. Отсюда наши платья, наше бельё, наши украшения, наши духи. Он всё это ценил. У тебя в книге есть «Дуэль»? Где это… вот. Одна дама учит героиню — «Милая! Муж ничего не должен знать, и жена должна быть перед ним чистой, как ангельчик! Я каждое утро просыпаюсь чуть свет и мою холодной водой лицо, чтобы мой Никодим Александрович не заметил, что я заспанная…»

Татьяна. Но в повести она тупая пошлячка, эта дама.

Ольга. А совет даёт правильный. Нравственная распущенность героини выражается и в том, что она опустилась в быту.

Мария. Ольга права, Антон ненавидел нечистый, бескультурный быт. Я постоянно что-то мыла, скребла…

Татьяна. Три сестры! Три сестры! Наташа!

Мария. Не кричи. Что значит — три сестры, что ты хочешь сказать?

Татьяна. В «Трёх сёстрах» у Антона выведена исключительно чистоплотная мещанка, обожающая порядок, это — Наташа. Гадина, тварь, шершавое животное. Хорошие люди могут облениться, опуститься в быту, но злобных гадин никакая чистота не спасёт. Изящество формы — это не главное, Олечка.

Ольга. Кто говорит, что это — главное? Но это любят, моя дорогая, и вы это любите. Ведь и цветы — не главное, а кто ж не любит цветы?

Мария. Антон обожал цветы.

Татьяна. Вы меня сбиваете с толку. У меня была мысль…

Ольга. А вы гоните её, гоните прочь… После завтрака хорошо бы лёгкую музыку… Маша, у тебя есть что-нибудь вроде Штрауса?

Мария. Штраус есть, Оффенбах есть… (Заводит патефон.)

Ольга. Как техника-то вперёд шагает! Помните граммофоны?

Мария. Граммофоны! Я царя Александра Третьего помню…

Ольга (танцует). Что ж… В конце концов, поиграли в советы и вернулись к самодержавию.

Татьяна. Всё ж таки есть разница между…

Мария. Я бы не хотела поддерживать дискуссию по этому вопросу.

Ольга (танцует). Никаких и нет дискуссий. Родились при Александре Втором, умрём при Иосифе… Первом.

Татьяна. А может быть…

Мария. Ничего не может быть. Это навсегда.

Ольга. Мы за жизнь могли успеть заметить, что навсегда у нас ничего не бывает…

Татьяна. Я-то нет, но ты, Машенька, вполне можешь кое-кого похоронить. В тебе есть что-то вечное…

Мария. Я сама не понимаю, почему всё живу и живу. Никакого особенного аппетита к жизни не имею… Живу — как службу служу. Вот — этот дом берегу, наш с Антоном дом…

Ольга (перестаёт танцевать). Уф! Да и мы с Татьяной Львовной живы.

Татьяна. Это нам Антон с того света ворожит…

Мария. Ты думаешь, он нам наворожил долгую жизнь? Значит, долгая жизнь — благо?

Татьяна. А разве — нет?

Ольга. Конечно, жизнь — благо. Наша жизнь, я имею в виду. Мы ни часу не были в нужде, ни дня не голодали, никаких преследований, никаких репрессий, мы счастливые люди.

Татьяна. Но рядом… но вокруг…

Ольга. Рядом и вокруг — это рядом и вокруг. Я про нашу жизнь говорю. Татьяна Львовна, у вас переводы идут в ста театрах или в ста пятидесяти?

Татьяна. По Москве — в двенадцати…

Ольга. Дом-музей Чехова в Ялте содержит государство?

Мария. Естественно, Антон в школьной программе…

Ольга. Стоит ли так уж сильно критиковать существующий порядок вещей?

Татьяна. Вы забываете, Ольга Леонардовна, что мы и до революции очень неплохо жили. Я — дочь киевского адвоката… Мы бы прекрасно обошлись и без всей этой… петрушки. Играли бы на сцене, переводили… Зимой ездили бы в Ниццу, летом — куда-нибудь в норвежские фьорды…

Ольга. Ах, вот это, конечно, тоска… До войны ещё пускали иногда, а теперь… Письма — и те через раз доходят.

Умолкает патефон.

Мария. Тебе Миша пишет? Я получила два письма.

Ольга. Пишет.

Татьяна. Миша, сын Саши, племянник Антона? Божественный был актёр. Где он теперь?

Ольга. Он теперь в Калифорнии, актёрское мастерство преподает.

Татьяна (мечтательно). Ка-ли-фор-ни-я…

Ольга. Смешно и странно, наш головастик, Миша Чехов — в Калифорнии… И что он там может преподавать? Он играл на чистом таланте, на вдохновении. Если нет таланта, нет вдохновения — никакие ученья не помогут. Согласна, существует техника, но это очень личная вещь, у меня, например, своя техника. Если надо, могу заплакать…

Татьяна. Заплачьте, Ольга Леонардовна.

Ольга. Пожалста. (Делает жалобное лицо и плачет настоящими слезами.)

Мария (смеётся). Это фокус! Это она ещё Антону показывала! Она что-то носит с собой, такое… слезоточивое!

Ольга. Ничего, кроме таланта, ей-богу…

Татьяна. Так, всё это очень мило, но я хотела спросить — я завтра буду выступать на вечере или не надо?

Мария. Давайте обсудим. Точного плана нет, вечер неофициальный, можно сказать, домашний.

Ольга. Я могу почитать… Или рассказать про Антона?

Мария. Расскажи про Антона, а потом почитай.

Татьяна. И я могу рассказать про Антона. Конечно, про то, как он к нам с Лидой Яворской в гостиницу приходил пьянствовать, я рассказывать не буду…

Ольга. Я не ревную, не ревную, это до меня было, а кстати, там всё у вас было невинно или…

Татьяна. Это как посмотреть… На мои глаза — говорить не о чем, ну, а для ханжеских глаз зрелище предназначено не было. Но об этом давайте забудем, а то Маша меня съест… Я расскажу про нашу с Антоном переписку, об его уроках литературного мастерства. Он со мной долго возился.

Мария. Отдала бы его письма, сделала бы доброе дело…

Татьяна. После моей смерти весь мой архив поступает государству, а умру я в этом году. Потерпи, Машенька.

Мария. Я потерплю. Я терпеливая…

Ольга. Удивительно, как он находил время постоянно возиться с молодыми писательницами… Я имею в виду — учил их писать. Не скучал, не ленился, прилежно всё читал, отвечал… Причём именно для женщин завёл он такое правило.

Татьяна. Видимо, это обостряло ощущения…

Мария. Ощущения?

Татьяна. Так он же всех… он состоял в любовной связи со всеми своими литературными корреспондентками. Почти со всеми. Наверное, овладеть не только телом, но и душой женщины через вмешательство в её творчество — это приносило особенные ощущения. И потом. Вот мысль, которую я пока что до вас не донесла. Он нас изучал.

Мария. Он нас изучал? Ты считаешь это мыслью? Разумеется, он нас изучал, он вообще изучал жизнь, как всякий писатель.

Ольга. Подожди, Маша. Тут что-то есть… Объяснитесь, Татьяна Львовна.

Татьяна. Не сейчас, не сейчас… вы меня сбили, я устала… Я не выспалась совершенно. Я отдохну, выйду к обеду, и объясню свою мысль. Потому что — это мысль. Даже — открытие… Я совершила открытие… (Смеётся и уходит.)

Ольга. Она шутит, как думаешь?

Мария. Да ну её, нашу Танечку. Всю жизнь пишет о принцессах, вот и тронулась маленько.

Ольга. Нет, не скажи, с головой у Щепкиной всё в порядке.

Мария. У всех нас голова в порядке.

Ольга. Да. Это счастье, Машенька… или это несчастье?