Я не кормил — с руки — литературу,

её бесстыжих и стыдливых птиц.

Я расписал себя — как партитуру

желёз, ушибов, запахов, ресниц.

Как куст — в луче прожектора кромешном —

осенний, — я изрядно видел тут,

откуда — шапками — растут стихотворенья,

(а многие — вглубь шапками растут).

Я разыграл себя — как карту, как спектакль

зерна в кармане, — и — что выше сил! —

(нет, не моих! — моих на много хватит) —

я раскроил себя — как ткань, как шёлк, как штапель

(однажды даже череп раскроил).

Я раскроил, а ты меня заштопал,

так просто — наизнанку, напоказ, —

чтоб легче — было — жить,

чтоб жизнь была — по росту,

на вырост — значит, вровень, в самый раз!

Я превратил себя —

в паршивую канистру,

в бикфордов шнур, в бандитский Петербург.

Я заказал себя — как столик, как убийство, —

но как-то — слишком громко, чересчур.

Я — чересчур, а ты меня — поправишь:

как позвонок жемчужный — обновишь,

где было слишком много — там убавишь,

где было слишком мало — там прибавишь.

Но главное — отпустишь и оставишь

(меня, меня! — отпустишь и оставишь),

не выхватишь, —

не станешь! — не простишь…