Я душный воздух пил в советской школьной форме,

а через двадцать лет в июле шла гроза,

а я сидел и рвал — с тоской и с корнем

из наших писем наши имена.

Я с кровью рвал, что было между нами,

как сорняки, когда в руках — земля:

фиолетово-жёлтый воденников, васильковая мелкая Аля,

подзаборная Лена — и красного с чёрным тебя.

Я всех швырял — перед грозой, в июле,

без права переписки так сказать:

папу, мачеху, маму, Андрюшу, Полину и Юлю

(почему-то мне именно Юлю особенно страшно швырять).

Но я сказал сестре: — Не бойся, дорогая,

сестра моя и брат, я — уходящий в тьму,

всех тех, кто жил со мной, благословляю,

лиловым брюхом, синеглазым краем,

грозой, ползущей в письма и в листву.

Наоборот — сквозь сон прерывистый и лживый,

под стук мяча и визги во дворе —

я слышу всё: вы счастливы и живы,

и вы намерены жить долго на земле.

Но что же делать мне с обрывком и осколком,

с куском, изорванным в сиреневую мглу,

от Сени, мальчика, от моего ребёнка:

— …меня, и глупую любовь мою.