Я быть собою больше не могу:

отдай мне этот воробьиный рай,

трамвай в Сокольниках, мой детский ад отдай

(а если не отдашь — то украду).

Я сам — где одуванчики присели,

где школьники меня хотят убить —

учитывая эту зелень, зелень,

я столько раз был лучше и честнее,

а столько раз счастливей мог бы быть.

Но вот теперь — за май и шарик голубой,

что крутится, вертится, словно больной,

за эту роскошную, пылкую, свежую пыль,

за то, что я никого не любил,

за то, что баб Тату и маму топчу —

я никому ничего не прощу.

Я всё наврал — я только хуже был,

и то, что шариком игрался голубым,

и парк Сокольники, и Яузу мою,

которую боюсь, а не люблю, —

не пощади и мне не отдавай

(весь этот воробьиный, страшный рай).

Но пощади — кого-нибудь из них,

таких доверчивых, желанных, заводных.

Но видишь ли, взамен такой растрате

я мало что могу тебе отдати.

Не дай взамен — жить в сумасшедшем доме,

не напиши тюрьмы мне на ладони.

Я очень славы и любви хочу.

Так пусть не будет славы и любви,

а только одуванчики в крови.

О Господи, когда ж я отцвету,

когда я в свитере взбесившемся увяну —

так неужель и впрямь я лучше стану,

как воробей смирившийся в грозу?

Но если — кто-нибудь — всю эту ложь разрушит,

и жизнь полезет, как она была

(как ночью лезут перья из подушек),

каким же лёгким и дырявым стану я,

каким раздавленным, огромным, безоружным.