Обнаружил на днях, что у меня полностью разорван по боковине черный свитер гладкой вязки, тот свитер, который я уже десятый год ношу. Как так могло произойти и как я этого мог не заметить раньше, не знаю. Шов на боку ведь не смог бы разорваться в одночасье, рвался, наверное, сантиметр за сантиметром, потом, вероятно, я дернул, снимая, но как и тогда я мог не заметить, что шов окончательно треснул?

«Проклятый шов, нелепая затея». Как уж носил вещи Мандельштам, сейчас неважно (хотя в юности был склонен к некоторому щегольству: «Его слабостью были хорошие рубашки, галстуки, он любил отдавать свое белье в китайские прачечные», и еще ландыш, ландыш в петлице, это потом он уже определял себя как старика и неряху), но Анна Андреевна разорванными на носильных вещах швами неслучайных свидетелей точно баловала.

Чуковская видит ее в 1938 году в квартире Пунина в черном халате (Пунин из Японии и привез), с серебряным драконом на спине, так вот халат на Ахматовой порван. «Порван по шву, от подмышки до колена, но это ей, видимо, не мешает».

Интересно, что там сквозит в прорехе? Ночная рубашка, нижнее белье или голое тело?

Но Лидия Корнеевна сквозную тайну не выдаст, а серебряный дракон горит металлическим блеском на спине, но не съест.

Все расскажет сама Анна Андреевна: она любила вспоминать, что, когда была тринадцатилетней приморской девчонкой в Севастополе, ходила в туфлях на босу ногу и в платье на голое тело «с прорехой вот тут, по всему бедру, до самого колена».

«Я подумала, – пишет Лидия Корнеевна, – что и в пятьдесят я частенько вижу ее в халате с прорехой по всему бедру». Всё. Вопрос снят.

Впрочем, история с моим эпигонским свитером – не единственная. Еще у меня висит в шкафу серая водолазка: однажды, года два назад, неудачно сдернул ее с вешалки, водолазка зацепилась там за какой-то тайный крючочек, он ее, видимо, не хотел отпускать, может, полюбил, ревновал: «Как? Ты опять? С ним? А я?» Схватился, жалкий, тайный, постыдный тощий любовник, из последних сил, хотел улыбнуться, как и положено, спокойно и жутко, но куда там, разве крючки улыбаются? – она рванулась, толстая и сытая, треснула, на ее ключице (кажется, это называется метонимией – перенос значения: ведь у водолазки нет ключицы) образовалась предательская подлая дырка.

Водолазка была новая, мне было обидно – обещали зашить. Так и не зашили.

Вообще удивительно, как с возрастом хочется стать неряхой. Это раньше: «…в цвет, не в цвет?», отутюжены ли брюки (не поверите, мы раньше гладили брюки, впрочем, их и сейчас модники гладят, мы же предпочитаем джинсы: серебряный дракон их немного пожевал, ну ничего, для нашего сельского клуба «Кому за…» – сойдет). А теперь ты как будто уже готов сам добровольно стать цвета палой листвы, неглаженой (во всех смыслах) шкуркой.

Ведь в конце концов тот же Лев Толстой ходил в своей легендарной толстовке – и ничего. А ведь как раньше щеголял, в молодости-то. Старший брат, Николай Николаевич, однажды даже сделал ему замечание: молодой Лев Толстой где-то в Казани увидел господина без перчаток и брезгливо поморщился. (Скажите, пожалуйста, какие мы нежные.)

Но возраст и его обтесал. В старости он сильно полюбил ходить в халатах, как и Анна Андреевна. Правда, без всяких прорех от бедра: Софья Андреевна зорко за этим следила. Она и нашила ему их, этих халатов, самых разных цветов: красный, синий, еще какой-то. Особенно был милым синий: графиня подбила его гагачьим пухом, пух взяла из уже ставших ненужными старых детских одеялец. То есть, в сущности, Лев Толстой ходил в детском одеяльце. Смешно.

Вот так живешь-живешь, «брезгливишься», считаешь отсутствие на мужчине перчаток неприемлемым, а потом тебя подбивают гагачьим пухом. И ты доволен.

А потом вообще опростишься и везде и всюду будешь носить обычный овечий тулуп. В нем и покинешь Ясную Поляну в ночь на 28 октября 1910 года. Только он тебя от воспаления легких на студеной площадке паровоза уже не спасет. А ты на ветру не стой.

Закольцевавшись через цитату про «не стой на ветру» (проклятый шов, нелепая затея), вернемся на прощание к Анне Андреевне. Мне, «перед смертью хорошея», нравится, что она тоже ходила в драном халате, как и я – в сошедшем с ума на десятом году жизни свитере.

Это единственное, что сближает меня с Ахматовой.