Мы живем в странной реальности. Она как будто двоится.

Один мой приятель рассказал мне недавно про Юнга (того самого, работающего с невротиками). Не знаю, правда это или вымысел, но мне история понравилась. Дескать, принимал Юнг очередного пациента, шел обычный сеанс, за окном светило солнце, и вдруг пациент ни с того ни с сего сказал, что через пять минут погода испортится. И погода действительно испортилась.

– Слушайте, – сказал я. – Это ужасно интересно. Пришлите мне вечером на это ссылку.

Вечером он мне ссылку именно на эту историю не прислал, зато показал несколько других интересных случаев.

Так, например, лечил Юнг одну молодую женщину, и однажды она приходит к нему и взволнованно рассказывает, что сегодня ей приснился сон, в котором ей вручили золотого скарабея.

«Когда она мне рассказывала это свое сновидение, – пишет Юнг, – я сидел спиной к закрытому окну. Неожиданно я услышал за собой какой-то звук, напоминающий тихий стук, обернулся и увидел какое-то летучее насекомое, которое билось о наружную сторону оконного стекла».

Юнг встал, открыл окно и поймал насекомое на лету. Это был скарабеоидный жук, хрущ обыкновенный, аналог скарабея (просто настоящие жуки-скарабеи в наших широтах не водятся).

Если бы я не видел сканы страниц книги, где это описано, я бы, конечно, не поверил. Но они сейчас лежат у меня в телефоне. То есть это все на самом деле было. Если сам Юнг не врет.

Я, конечно, никогда не ходил к психотерапевту, но к врачу-неврологу один раз сходил. Меня сильно напрягали бессонницы, которые приходили стайками: сперва мелькнет первая серебристая рыбка (ты промучаешься до пяти утра, но потом заснешь), потом вторая – через два дня, а потом рыбки идут сплошным косяком: ты спишь по три-четыре часа всю неделю.

– А что вам мешает заснуть? – спросила меня врач.

– Тревога, – ответил я. – Например, постоянные дурные новости в фейсбуке. Очень много истерики. Начитаешься днем, как все гибнет и все вот-вот навернется, потом – раз! – оказалось, что у тебя опять бессонница.

– А что такое фейсбук? – спросила она.

Так Юнг в лице моего безымянного невролога попытался нам сообщить, что социальные сети – зло. Был период, когда я вечером вешал в своем фейсбуке какую-нибудь смешную картинку и писал: «Спите безмятежно». Больше не пишу.

Кстати, про упомянутых бессонных рыб у Юнга тоже было.

1 апреля 1949 года он занес в свой блокнот рисунок полурыбы-получеловека. И на завтрак ему подали форель. Ну ладно, с кем не бывает.

Но когда днем одна из пациенток ему принесла несколько впечатляющих картин с изображением рыб, Юнг уже напрягся. На следующий день он встретил бывшую пациентку, которая была у него на приеме последний раз лет десять назад. Этой ночью ей тоже приснилась рыба. Юнг заволновался уже не на шутку.

Прошло несколько месяцев, Карл Густав описал этот случай в одной из своих работ, довольный сам собой, потянулся, надел пиджак, вышел из дома к озеру, туда, где уже был несколько раз с утра, и…

Ну, думаю, вы уже догадались.

На волноломе лежала рыба длиной в тридцать сантиметров.

«Поскольку поблизости никого не было, то я не имел не малейшего представления, каким образом она здесь очутилась».

Мы как Юнг. Каждое утро мы просыпаемся и, даже не почистив зубы, лезем в интернет-сети, чтоб удостовериться: дохлая рыба на месте.

Лев Горнунг, о котором речь была выше и который многое знал о тревоге, однажды понял: надо просто заменить тревогу на отречение. Просто смириться с неизбежностью, и в этом не будет смирения лабораторной мыши, нет, в этом будет что-то стихийно-христианское, онтологически-человеческое. Было – но прошло. Обещало – но не будет. Главное, чтоб это можно было описать. Мы же помним у Шаламова: записал – значит, можно забывать. «Последнее стихотворение» Горнунга:

Когда читаешь это «Были глаза у меня – а теперь…», думаешь, что это просто поэтический троп: дескать, что-то было, а теперь этого нет, ухудшилось зрение, вот ношу очки. Но нет. Это реальный факт. Зимой 1942-го Горнунг служил командиром пулеметного взвода, тогда же и заболел туберкулезом, после чего был отправлен в резерв. Развитие туберкулеза легких удалось остановить, но через несколько лет после войны он полностью потерял зрение. А мы еще плачемся о нашей жизни: да мы беззаботней стрекозы, хотя стрекоза никогда и не бывала беззаботной.