Не всё темно из того, что мы привыкли считать темнотами.

Иногда нам кажется, что какое-то странное, туманное слово, сказанное нам людьми, которых мы любили, это всего лишь словесная неловкость. Какой-то бессмысленный абырвалг. А это уже было началом конца. Главрыбой разрыва.

Они уже знали, что скоро уйдут, но еще не подобрали слов; может, еще не придумали. «Я люблю тебя, но я не вернусь».

Какая-то галиматья.

Они и сами это чувствовали. Поэтому и пытались озвучить что-то близкое по значению, но звучащее дико. «Тебе не идет фиолетовый». Какой фиолетовый? Мы никогда и не носили фиолетового.

Таких абырвалгов в жизни человечества много.

В детстве меня восхищал, например, размах библейской печали. «Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем…» Сразу становилась понятной невозможность события. На днях узнал, что от верблюда этого никогда и не требовали. Просто неудачный перевод. Греческий переписчик не то переписал, латинский переводчик неправильное перевел. В оригинале сквозь ушко предлагается пройти не верблюду (kamelus), а канату (kamilus).

Или те же хрестоматийные «темные места» в «Слове о полку…». «Куры города Тьмутаракани», как же это красиво. Бегают по городу Тьмутаракани куры, квохчут. Или это петухи? И тогда речь идет о рассвете?

Я помню этих кур еще со школы. Они меня очень волновали. Как в слоеном пироге, там раскатывалось и прошлое, и будущее. И уже изреченное «не пропоет петух, как отречешься от меня трижды; Пётр опять отрекся; и тотчас запел петух». И грядущий Пушкин: «Петушок с высокой спицы / Стал стеречь его границы».

Может быть, самое яркое по картинке место во всем тексте; только плач Ярославны и русская земля, которая за холмом, дадут этим курам-петухам фору, перепоют их.

Но Олжас Сулейменов в свое время положил этим курам конец. И не только им.

В своей книге «Аз и Я» Сулейменов стер всю темную позолоту с темных мест «Слова о полку…». Он же специалист по тюркским языкам, ему эти темноты не темнят. И выяснилось, что все «Слово» просто написано на смеси древнерусского, половецкого и кыпчакского языков. Нам это нетрудно понять: у нас тоже рядом с «кепкой», «домом» и «мамой» бродят «дедлайны», «флексить» и «шеймить».

Так вот «куры» – это просто «стены». Так по-тюркски. Куры города Тьмутаракань – это стены города. До которых, кстати, и доскакал один из героев «Слова».

Не все темно из того, что мы привыкли считать темнотами. Грядущая смерть близкого тебе существа, неизбежность расставания иногда становятся вполне прозрачными.

И вот однажды я сажусь и пишу:

У меня есть собака, такса, зовут ее Чуня, и, кажется, она начала свое умирание. Чуня старая, и я не знаю, действительно ли это к ней подкрадывается смерть, или это просто новая ее болезнь (а их у нее много). Я даже не знаю, будет ли она жива, когда выйдет этот текст. Но Чуню второй день выворачивает с утра, а сегодня она отказалась есть. Лежит целый день, мне даже пришлось ее выносить на улицу в собачьей полежке – она почему-то взвизгнула, когда я попытался взять ее на руки. Поэтому поднял ее с подушкой и понес, как на блюде. Кажется, это конец.

Еще на заре Чуниной жизни, когда она была щенком, мне сказала одна женщина-ветеринар (пена дней слизала ее имя из памяти):

– Все это, конечно, очень важно: нужные команды, дрессировка, «принеси», «нельзя», «гулять» и прочее, но поверьте мне: самая главная команда для такс – это «стоять!».

Сколько раз мне это помогло, когда я вынужден был годами закапывать Чуне лекарства в глаза. Первое лекарство щипалось, поэтому, когда собака еще не ослепла, она, увидев, что я беру в руки безыгольный шприц, сразу начинала бежать (как будто от судьбы можно убежать) – из кухни, через коридор, в комнату и дальше, дальше – на балкон. Я шел за ней и говорил: «Чуня, остановись», «Чуня, это неотвратимо», «Чуня, Бог терпел и нам велел!», а она все равно бежала.

Тогда, потеряв терпение, я кричал: «Стоять!» – и она останавливалась как вкопанная. (Женщина-ветеринар свое дело знала.)

Теперь я хожу по комнате, слежу за спящей и, возможно, умирающей собакой (когда текст выйдет, проверим уместность этого последнего эпитета) и думаю: «Самая главная команда – это действительно “стоять”. Стой, Чуня. Стой. Не умирай».

Но, кажется, в тех полях, куда Чуня уже пошла, выйдя из наших земных кур, эта единственная нужная мне сейчас команда уже не работает.