Когда Володя Маяковский учился в кутаисской гимназии, законоучитель приготовительных классов сказал про него так: «Что за странный мальчик этот Маяковский». Это не был вопрос, как в заглавии. Это было утверждение.

– А что случилось? Напроказил? – поинтересовались у него.

Да нет. Не шалит. Но какие-то странные ответы дает. Ему вопрос: «Хорошо ли было Адаму, когда его Бог проклял после грехопадения и велел отныне в поте лица есть хлеб свой?» – Маяковский в ответ: «Хорошо. В раю Адам ничего не делал, бездельничал, а теперь зато работать будет и есть. Каждый должен работать».

А потом еще свой вопрос – с подковыркой: «Скажите, батюшка, если змея после проклятия начала ползти на животе, то как она ходила до проклятия?»

Все дети смеются, а бедный учитель не знает, что ответить.

Странный мальчик – это почти из Ахматовой. «Я сошла с ума, о мальчик странный». Но странный мальчик Маяковский не так сильно тогда интересовался любовными охами. Как раз начались первые революционные волнения, и ученики кутаисских гимназий тоже забастовали. Все вышли на демонстрации. Ученики вытаскивают из классов доски, парты, откуда-то добывают мешки с песком, устраивают баррикады. И везде среди «младших» верховодит Маяковский.

Сегодня все гимназисты, реалисты и городисты срывали свои гербы с шапок. У Володи тоже кто-то сорвал герб. Ученики очень недовольны, что мы занимаемся, так как они на время распущены (хотя они всегда распущенны). Гимназисты <…> собрали все свои гербы, запечатали их в ящик и послали попечителю.

Мне нравится эта ирония сестры Маяковского Ольги. Два «н» в слове «распущенны», которое в скобках, и одно «н» в кратком причастии перед скобками. Кстати, кажется, Ольга любила брата больше, чем кто бы то ни было. Есть позднее воспоминание, как она приехала в его квартиру в Гендриковом переулке, куда Маяковского перевезли после самоубийства 14 апреля 1930 года:

Безудержное ли горе придало ее голосу потрясающее сходство с голосом Маяковского, и в тот страшный вечер, когда он лежал мертвый, казалось, что ее голосом говорит он.

Это сильное воспоминание: женщина говорит голосом брата. И этот голос заполняет все пространство.

…Вероятно, вы помните, что эта строчка Ахматовой «Я сошла с ума, о мальчик странный» – из стихотворения про осу.

Эта параллель возникла случайно, как и нечаянная оса, просто по ассоциации, но ничего, видимо, не бывает случайным, когда ты пишешь про странного мальчика.

В феврале 1906 года от заражения крови умер отец Маяковского, после того как уколол палец иголкой, сшивая бумаги. С тех пор Маяковский терпеть не мог булавок и заколок, бактериофобия оказалась пожизненной.

Что за странный мальчик этот Маяковский? Боялся иголок, как-то неправильно любил, одна его женщина говорила про него: «Какая разница между Володей и извозчиком? Один управляет лошадью, другой – рифмой».

Каждый должен работать и есть. В раю плохо, на земле хорошо. Вот если бы еще убрать все иголки и булавки, весь быт, укрепить лодку, перековать всех любовных ос, которые так ранят сердце, в бабочек революции, вот если еще вовремя убрать из письменного стола то ли маузер, то ли браунинг (сведения тут разнятся).

И с Цветаевой все закончилось нехорошо.

Да и начиналось тоже не слава богу: в четвертом классе ее исключили из гимназии за дерзость и свободу мысли. Наше современное сознание пропускает слово «гимназия», и нам представляется такой ребенок с бантиком на макушке, которого выпроваживают из четвертого класса среднеобразовательной школы.

Нет.

Цветаевой было уже четырнадцать. Но из гимназии им. В.П. фон Дервиз она действительно была исключена за свободомыслие и дерзость. Во второй тоже не задержалась. Слава богу, что с третьей воевать не стала и худо-бедно ее через два года окончила.

Одна из ее однокашниц, Татьяна Астапова, вспоминает, что Цветаева там не проучилась, а пробыла. Цветаевой ничего не шло: ни форма гимназистки, ни тесная школьная парта. (Я недавно где-то услышал, что те парты с откидывающейся крышкой, которую надо было поднять, чтобы встать, с жесткими сидениями и спинками, были идеальными для подростковой осанки. Мы, уже сидевшие за демократичными «просто партами» на позднесоветских «просто стульях», расплатились за это своими сколиозами и остеохондрозами. Но бог с этим, не о спине речь.)

Цветаева каким-то образом была вне гимназической сферы, вне обычного распорядка. Среди нас она была как экзотическая птица, случайно залетевшая в стайку пернатых северного леса. Кругом движенье, гомон, щебетанье, но у нее иной полет, иной язык.

написала в 1915 году Цветаева. То есть гимназию она уже давно окончила, но этот финал стихотворения «Легкомыслие – милый грех…» как нельзя лучше подходит этим чужим гимназическим воспоминаниям.

Однажды Цветаева, появившись утром в классе, вызвала всеобщее удивление: волосы у нее за один день стали необычного соломенного цвета, и к ним была прикреплена голубая бархатная лента. По-видимому, в ее воображении всё это должно было выглядеть иначе. Быть может, тут сыграло какую-то роль название сборника стихов Андрея Белого «Золото в лазури». Ее волосы привлекли внимание, ей задавали вопросы. Вероятно, Цветаевой это надоело, а возможно, причуда разонравилась ей самой, но только вскоре она остриглась наголо и некоторое время носила черный чепец.

Вот это поворот. Сперва золото волос, почти пугало из «Волшебника Изумрудного города» (еще и контрастную ленту повязала), потом чепец – как у старухи.

Но этот образ-Протей потом аукнется.

Марина Ивановна, в юности считавшая, что мужские имена с окончанием на «й» отнимают у мужчин мужественность, выйдет за человека по имени Сергей, а сына назовет Георгий.

И вот этот выросший мальчик на «й» скажет ей, уже сорокавосьмилетней, когда они вернутся на родину: «Марина, вы похожи на страшную деревенскую старуху».

Одно из самых сильных воспоминаний последних свидетелей – это как на палубе теплохода, везущего семьи писателей в эвакуацию, суетится старуха с застывшим в глазах страхом: пытается продать яркие мотки шерсти. Теплоход идет в Чистополь. Все остальные вещи распроданы еще в Москве. Всё, что осталось у нее, – это эти яркие шарики шерсти, купленные в Париже. Какое-то неосторожное движение (то ли женщина оступилась, то ли теплоход покачнулся) – и вот клубки рассыпаются по палубе. Старуха подбирает их, подбирает, потом покупает лепешку с сыром и отдает ее высокому красивому юноше.

Шоколадом лечить печаль – покупать лепешку с сыром, смеяться в лицо прохожим – продавать пассажирам яркую парижскую шерсть. И главные мужчины твоей жизни, чьи имена заканчиваются на «й».