Жизнь как зима: холодная, праздничная, белая, цветная – ужасно длинная жизнь. Кажется, уже прожил больше половины (да куда там половины? Добрые две трети уже прожил), а все живешь-живешь, и день тянется.

Вот проснулся, посмотрел сериал, вот сел работать, вот съездил по делам, вот вернулся, а еще только пять вечера. Это же с ума сойти. И сколько еще таких дней. Это только так говорят: «Жизнь короткая» – нет, жизнь длинная, длинная.

Недавно прочел, как видит людей массажист. Он давно им работает. Он как врач: люди перед ним все время раздеваются. «Я знаю, как вы будете выглядеть под одеждой: мне достаточно беглого взгляда, чтобы представить вас на своем столе».

Я не знаю, фейк этот массажист или не фейк (все, что ищется про него, – какие-то девичьи ссылки), но даже если его кто-то придумал (а в конечном счете всех нас кто-то придумал), все равно забавно.

Для начала, пишет он, никто не хорош. (Первая ласточка дурных новостей, ласточка, которая так и не улетела с помощью Дюймовочки от крота. Ни от жабы не улетела. Ни от жука. Так и лежит до сих пор там, зимой.)

Да, мы не выглядим красиво, мы жалкие. Даже модели с обложек красиво не выглядят.

Все мы костлявы, все мы незакончены, все мы несовершенны, все мы толсты.

И уже можно было бы разрыдаться от жалости к себе, но массажист говорит: не плачьте.

Пусть вы так себе, не ахти, но как только вы расслабитесь на массажном столе – вы сразу станете ослепительно красивы. И пусть вы сморщились (кстати, вы напрасно думаете, что вы должны сморщиться только уже стариком: вы начинаете сморщиваться уже после двадцати пяти), и пусть вы какие-то неплотные, но вы всё равно прекрасны.

После первого вздоха, говорит он, когда человек уже доверился чужим рукам, когда почувствовал себя в безопасности, он начинает сиять.

Тело, как светлячок, начинает испускать какой-то неясный свет. Свет наполняет пространство, передает тепло, перетекает к массажисту.

…Однажды я спал в Питере, в съемной роскошной квартире (все съемное – роскошное, не то что у нас), а так как я иногда сплю плохо, то мог подслушивать чужой дом.

И понял: в чужом доме все время что-то стучит. То ли в трубах, то ли насос, то ли на крыше.

Тум-тум. Тум-тум.

Точнее даже вот так: тум-тум-тум-тум (звук же непрерывный).

И все-таки заснув и проснувшись в пять утра, я вдруг понял тогда: это же сердце дома. Дом старый, и у этого старого дома просто учащенное сердцебиение.

Ужасно длинная жизнь. Ужасно долгий звук. Ужасно-ужасно длинный хвост.

Моя приятельница, известный режиссер, когда-то мне написала:

Одного мне жаль в жизни: что нету у меня хвоста. А мне он был бы так нужен! Лисий или песцовый, пышный довольно-таки, идешь так, а он сзади вертикально покачивается. И сразу гораздо проще общаться с людьми, сразу все понятно. Сидишь, улыбаешься вежливо, а хвост так метет и постукивает.

И тогда я решил раскрыть людям тайну.

Когда мне скучно, неинтересно или кажется, что меня тут быть не должно, – я иду с человеком или с людьми и представляю, что у меня тоже есть настоящий пышный лисий хвост.

И я им бью вокруг себя. Или мету им.

Это очень помогает.

Это такой громоотвод. Чтобы в голову не стукалась ложь или скука.

Говорят, что, когда не говоришь правду, в голове пробегает разряд, который разрывает тебе клетки мозга, ну или не разрывает, но все равно стукает – на этом весь принцип детектора лжи построен.

Иными словами: ложь причиняет вред, поэтому и врать-то нельзя. А так – все уходит в хвост.

И иногда я так бью им в течение всего разговора.

А иногда поджимаю или вообще забываю, что он у меня есть.

А иногда меня берут за него и поднимают над головой.

И я вишу вниз мордой, рассматриваю ботинки поднявшего и понимаю: «Ого, вот он мой человек!»

И иду ему на воротник.

Грею его.

В лютые русские зимы.

Это я все к чему?

Лет пять назад зачем-то полез в книгу Даниила Андреева, в его «Розу Мира», пролистывал страницы по ссылке – и вдруг вижу:

Почему гном? – подумал я.

Как рыдает гном?

В чем принципиально иной способ рыдания гнома?

Чем отличается, например, рыдание гнома от рыдания человека под два, допустим, метра ростом, – все это так и осталось для меня загадкой.

Но главное я понял.

Гном маленький и рыдает. А жизнь длинная.

Мне кажется, я только один тут вижу какое-то комическое несоответствие.

Гномик, не плачь.

Потому что длинной бывает не только жизнь, как было сказано в начале, но и зима. Зима, зима, бесконечная зима. Пять месяцев.

Идет ребенок из школы. Влечет за собой пакет. Кругом тьма. Все осточертело, устал.

Зачем география? – думает он. Когда кругом одна зима.

Зачем английский? – когда кругом пять месяцев.

Уронил одну ручку пакета. Потом вторую. Лежат учебники. Им не холодно. Но и не жарко.

– Прощай, мальчик! – говорят. – По весне нас найдут.

Пришел мальчик домой, маме говорит:

– Я с мальчишками в футбол играл. Потерялись.

– Какой футбол? Когда зима на дворе! – вскрикивает мама.

Опять зима, – думает мальчик и ложится спать. Прямо в обуви.

А мама бегает по району, клеит объявления. Но сама знает: зима, зима. Не найдут.

Только по весне выплывут. Разбухшие, со слипшимися страницами.

Хау дую ду. London is the capital of Great Britain. Winter is the coldest season of the year, between autumn and spring. In this.

Мальчик спит. И ему снится невозможный футбол.

…Такое бывает и у нас.

Жил человек, писал гениальные тексты (там била рыба хвостом, пряталась под корягу, шептал маленький город, выцветали фотографии, продавались в столице «завтраки балерины»), обрел очередную любовь – перестал писать.

Ценность людей в нашей жизни проверяется по тому, сколько они нам дверей открывают. И открывают ли.

Недавно встретился со своей знакомой – молодой девочкой (странное сочетание, тянет за собой сразу «старая девочка» – но та девочка была действительно молода). Она когда-то познакомила меня со своим парнем. Была влюблена. Потом выяснилось, что он психопат. Не в смысле, что бегает с ножом или пилой. Нет.

Просто там все пусто внутри. Вся жизнь придумана. Придуманное образование. Придуманная работа. Придуманная любовь. Даже мимика, скорей всего, «отзеркалена».

Когда задаешь ему вопрос: «Вы же филолог, скажите, вы же тоже латынь учили? Я только несколько выражений и помню, а вы?» – на лицо сразу как будто заслонка опускается.

«Я вас обидел? Простите, ради бога. Вы тоже плохо помните латынь? Ну, это же не страшно», – щебечешь.

Не щебечи, птичка. Да он ее вообще не учил. Поэтому и заслонка.

Рано или поздно гарь из печи начинает пролезать в комнаты.

Когда она его приперла к стенке («ты же сюда не ездил», «и сюда не ходил», «покажи мне, пожалуйста, свой диплом»), он собрал свои вещи и исчез.

– И вы знаете? – говорит девушка. – Я же не писала стихов все это время, пока мы вместе были. Думала: вот она, настоящая жизнь, пришла и все ненастоящее вытеснила. А когда он сбежал – стихи вернулись.

Стихи просто так не уходят. Стихи не любят невнятных пространств. С тенями – да, со страхом по углам – да, залитые солнцем комнаты – тоже. Но невнятных пространств не любят. Им нужно эхо, но реальное, не синтезаторное. Стихи и проза любят живой звук.

С другой стороны, чтоб вести себя странно, не обязательно быть клиническим психопатом. Не может же быть психопатами целое племя. Но целое племя тоже может придумывать себе подложную жизнь.

Наполеон Шаньон (опять странное имя на русский слух: сразу видишь треуголку, рейтузы, руку за обшлаг) в своей книге «Свирепый народ», которая разошлась тиражом в миллион экземпляров, рассказывает о северо-бразильском племени яномами:

…Он хотел собрать генеалогическую информацию о людях этого племени. Проблема щекотливая, мягко говоря, поскольку яномами считают неуважительным произносить имена вслух. А назвать имя умершего – значит нарушить строжайшее табу в их культуре. Хуан Финкерс, живший среди них 25 лет, пишет: «Назвать умершего по имени – это для яномами смертельное оскорбление, повод для вражды, драк и войны».

И, разумеется, самое невыносимое для них – это услышать собственное имя.

И тем не менее антрополог Шаньон очень в этом направлении постарался.

Он много что делал: натравливал одну деревню на другую, использовал споры и антипатии, нанимал осведомителей. (Какой хороший человек: ему бы с подопытными мышками дело иметь, не с людьми. Тоже, наверное, психопат.) Потом на осведомителях из другой деревни и проверял.

Если осведомитель впадал в ярость при упоминании новых имен, полученных от враждебной деревни, можно было быть уверенным, что информация точная. Так случайным методом мной были найдены имена, доведшие осведомителя до белого каленья, – его умерших брата или сестры, которые ранее не были никем упомянуты.

«Я не вижу принципиальной разницы между стихотворением и протянутой рукой», – написал однажды Целан.

«Мы не видим принципиальной разницы между именем человека и его уязвимостью», – могли бы написать люди племени яномами, если бы умели писать.

Ну так чему учит нас этот туманный случай?

Не отворяй никакие двери ключом моего имени. Это чревато.

Но иногда двери вдруг откроются сами – и туда хлынет свет.

Недавно писали подкаст для одного проекта, про мужчин и женщин. На последнюю запись я принес цитату из уже упомянутого Целана. Это письмо. Пауль Целан написал его Жизели Лестранж, художнице-графику, мы его давно прочитали, хотя нам никто не давал разрешения читать чужие письма.

Эти двое сперва были любовниками, потом заключили брак. Жили вместе. Потом жили в разных домах. Видимо, Целан уже начал сходить с ума.

(Посмотрел подробней: никаких «видимо». Они стали жить раздельно, когда в приступе помутнения рассудка он в 1965 году попытался ее убить, а в 1967-м она вообще подала на развод.)

Но пока еще нет помутнения, нет окончания любви, пока еще есть живой звук – Целан пишет своей женщине:

Майя, любовь моя, хочу тебе сказать, как я желаю, чтобы все это оставалось, чтобы «мы» оставалось, чтобы «мы» оставалось всегда.

Видишь ли, у меня впечатление, что, когда я иду к тебе, я покидаю какой-то мир, слышу, как двери хлопают за моей спиной, двери и двери – их ведь так много, дверей этого мира, состоящего из недоразумений, ложных очевидностей, издевок. Может быть, для меня остаются и еще какие-то двери, может, я еще не пересек все пространство, на которое наброшена эта сеть сбивающих с пути знаков, – но я иду, слышишь, я приближаюсь, ритм – я чувствую – ускоряется, обманки одна за другой гаснут, лживые рты, закрываясь, перестают пускать слюни – нет больше никаких слов, никаких шорохов, ничего, что бы сопровождало мои шаги.

Я буду здесь, рядом с тобой, через мгновение, через одну секунду, с которой начнется настоящее время,

Пауль

Стихи – это и есть дверь. И проза – это дверь, где начинается настоящее время. Любовь – это тоже дверь, когда ты называешь другого по имени. Не обязательно человека (племя яномами может спать в своем единственном огромном овальном жилище «шабоно» с открытым центром спокойно). Можно назвать по имени облако или цветок. Или свою тень. Или свет, вдруг пробившийся к те-

бе в комнату из осенних туч. «Назову тебя светом Таней. Назову тебя светом Колей. Назову тебя светом…» Не успел придумать – луч исчез.

…Холодно, господа, холодно на этом свете.

Где-то я прочитал, что Гайдн сочинил свою знаменитую 45-ю симфонию (ту, которая «Прощальная») из отопительных соображений.

Князь Эстерхази (тут нам моментально вспоминается торт), у которого Гайдн и проживал большую часть своей жизни, имел, как и положено князю, зимнюю резиденцию (Айзенштадт) и летнюю (в местечке Фертёд). Вот в последнюю он и переезжал со всей обслугой и семьей, как только наступало тепло. Потом они всем разноцветным драгоценным кагалом возвращались в начале октября, но в тот год князь только с семьей вернулся в зимнюю резиденцию, а с распоряжением о возвращении обслуживающего персонала почему-то не спешил.

Наступил ноябрь – и обслуга стала замерзать.

Никто не осмеливался напомнить князю, что пора уже и о людях подумать.

И только придворный капельмейстер Гайдн взял на себя смелость об этом ритмично намекнуть. Назвать все по имени.

Вы помните, конечно, как 45-я симфония устроена. Это чуть ли не первый перформанс в истории музыки (ну, если не считать племя яномами: их шаманы тоже, наверное, что-нибудь пели, когда призывали душу покойного, умоляя ее вернуться в уже остывшее тело).

У Гайдна во время исполнения оркестранты один за другим покидают сцену, пока на ней не остаются всего лишь две скрипки, которые, перед тем как уйти, и доигрывают произведение.

Говорят, что князь намек понял и все-таки дал соответствующее распоряжение: через пару дней вся прислуга вернулась в Айзенштадт.

«Ре-диез – си – соль-диез, до-диез – ля-диез – фа, си – соль-диез – ми», – жалуется триолями первая скрипка. «Си – до-диез – до-диез», – утешает ее озябшая вторая.

Потом и они уходят. Последним же покидает площадку уже никому не нужный дирижер.

Ничего-ничего, Франц Йозеф Гайдн, мы еще отогреемся и вернемся.