Очень красиво смотрится на белом вечереющем подоконнике – на фоне окна – непочатая бутылка красного вина. На кухне при незажженном верхнем свете.

Еще неплохо смотрится сантехник Володя на стремянке, который чинит мне негорящий верхний свет в вышеозначенной кухне. С непочатой бутылкой красного вина в вечереющем белесом окне. (Не спрашивайте, почему сантехник чинит свет – это одна из загадок моего бытия.)

У меня вопрос: когда наконец сантехник Володя починит свет, уйдет и я смогу начать читать книгу «Подлинная история Анны Карениной» Павла Басинского, которую мне любезно прислали из редакции в тот день, когда я купил бутылку красного вина, которая стоит теперь на вечереющем окне?

И оставит ли он мне стремянку? (Сантехник, чинящий свет, а не Павел Басинский.)

печальный человек не пьет вино

но бережет и впрок не режет сыра

он столько лет в глаза не видел сына

ушедшего с ребятами в кино

с блуждающим сюжетом как давно

уже бежал такой же и как сила

сеанса центробежная носила

вдали но возвратился все равно

как собственно и этот время врозь

в спираль свернуло собственную ось

полжизни проблуждав сын стал философ

постигший всё и каменеет смех

во рту отец не задает вопросов

то сыр нарежет то откроет мех

Алексей Цветков

Мне нравится, как однажды ответил Цветков на вопрос: «Поэзия – это вообще о чем?»

– О чем напишешь, о том и будет. Первоначально поэзия – ритмизованный рассказ. Часто с мелодией. Это такое мнемоническое устройство. Чтобы запоминать большие тексты. Особенно во времена, когда было плохо с грамотностью. Видимо, это людям понравилось. И поэзия прижилась. Поначалу искусство было синкретическим – когда музыка и слово вместе.

«О чем напишешь, о том и будет». Как же это круто.

Когда-то одна моя знакомая сказала про одного человека, что он обладает одним странным свойством: направлять на как будто не примечательного ничем человека сильный луч света, в котором тот становится четче, ярче и после чего начинает существовать по-другому.

Иногда мне кажется, что это свойство не человека, а поэта. Это поэт занимается такими странностями. Потому что каким бы он ни был, но звучащее слово в его голове заставляет его помнить: о чем напишешь, так это потом и будет.

Поэтому в нем есть им самим не осознаваемое уважение к чужой жизни (необидная жалость). И надо очень постараться, чтобы в конечном счете поэт почувствовал к какому-то человеку брезгливость. Раздражение – да, нежелание общаться – сколько угодно, а вот с брезгливостью – напряженка. Потому что у поэта нет на это морального права. Так устроено слово.

Ты живешь пронзительную радостную и мучительную (ну, это чаще всего не по своей вине) жизнь. Он живет такую же жизнь. Она живет такую же жизнь.

Почему же ты должен предполагать, что Н.Н. или М.М. живут как-то иначе? Простая арифметика. Ничего большего.

Мальчику приснилась стрекоза,

древние офсетные глаза,

прямиком из детской – в мезозой,

никому не нужным сиротой.

Он очнулся там совсем один

с первобытным ужасом в груди.

– Это сон, малыш, всего лишь сон,

тень от папоротниковых крон.

– Поскорее вновь глаза закрой,

стрекоза вернет тебя домой.

И под стрекотанье лопастей

мальчик очутился в темноте…

Дмитрий Смагин

О, опять стрекоза. За ее страшную глупую мордочку поэтов часто попрекают. «Почему вы пишете все время об одном и том же?» Ну а о чем им писать? Троцкий однажды заметил (еще не подозревая, что уедет из России, что его жизнь закончится ледорубом): «Лирический круг Ахматовой, Цветаевой, Радловой и иных действительных и приблизительных поэтесс очень мал. Он охватывает самое поэтессу, неизвестного в котелке или со шпорами и непременно бога – без особых примет. Это очень удобное и портативное третье лицо вполне комнатного воспитания, друг дома, выполняющий время от времени обязанности врача по женским недомоганиям. Как этот немолодой уже персонаж, обремененный личными, нередко весьма хлопотливыми поручениями Ахматовой, Цветаевой и других, умудряется еще в свободные часы заведовать судьбами Вселенной – это просто-таки уму непостижимо».

В остроумии Троцкому не откажешь. Но так можно сказать и про нас всех. Мы ничем не лучше Ахматовой и Цветаевой (хуже, хуже). Мы часто оказываемся в темноте, поэтому пишем о себе (читай: о смерти), о ком-то в котелке или юбке, о том, кто смотрит на нас сверху (если смотрит), и о самой поэзии. Ждем, когда нас окликнут по имени. А что вы от нас хотели?

Я часто говорил, что до двадцати пяти ты живешь на каком-то двигателе, который от тебя не зависит. А вот потом приходится придумывать цель и смысл. Как же я удивился, когда прочел у Кормильцева (он, правда, другую цифру называет), что есть эзотерическое учение, которое говорит, что до тридцати трех лет человек живет волей ветхого Адама, а после уже по собственным заслугам. Что после тридцати трех батарейка энерджайзер садится. И тогда большинство людей начинают тосковать по прошлому. Потому что они не понимают, для чего им совершать дальнейшее усилие жить. И вот тогда им и нужным становится, чтоб их окликнули по имени.

Но начать с чистого листа (листа – лиса, очень здорово придумал Смагин) не получится. Придется продолжать дописывать книгу. И первые главы будут влиять на последующие. К сожалению.

Ну и в конце – чтобы вас посмешить.

15 ноября [1964]. <…> [Ахматова] Об Арсении Александровиче Тарковском

Книжка его стихов вышла слишком поздно. Слава, поздняя, испортила его. Он разучился быть вежливым. Сначала писал мне письма по стилю совершенно любовные… («Арсений, зачем вы сбиваете с толку Лубянку, стыдно».) Потом начал дерзить. Я уже рассказывала вам, кажется? Сидит целый вечер и бубнит «Не пишите прозу. Не пишите прозу. Не пишите прозу». Можно подумать, я «Клима Самгина» написала.

Давайте не будем тосковать о прошлом? Потоскуем лучше о ненаписанном «Самгине».