Ночью искал баралгин (заболела спина),
вынул из бельевого шкафа бумажный пакет
с лекарствами —
а он совсем развалился.
Прямо ночью решил все перебрать.
Пошел на кухню, зажег свет, поставил пакет
на диван,
на стол стал кидать все лекарства, которые на выброс.
Вот это лежит уже десять лет
(у меня тогда было кровоизлияние —
мне эти таблетки прописали после больницы
как посттерапию).
Вот это — ампулы обезболивающего
(само кровоизлияние), вот люголь
(у меня после сорока шли чередой ангины).
Вот бессмысленная китайская звездочка.
Вот снотворное, снотворное, снотворное
(бессонница — это же косяк мелких рыбок:
пришла к тебе, посеребрилась, ушла:
жди, дядя, когда снова приду на нерест).
Все десять лет — всё в этом одном пакете.
Для эволюции после сорока мы же бессмысленны:
что могла — отследила, отщелкала до двадцати,
чтоб было удачное размножение, покрепче семья,
здоровые, шаловливые дети.
После тридцати тоже есть шанс.
А потом эволюции мы уже не интересны,
нас отправляют на генетическую помойку,
вот болезни и вырастают разбухшим бумажным
пакетом.
«Жалко, жалко, — говорит внутри меня бабушка, —
не выбрасывай эти лекарства — вдруг пригодятся».
«Господи, мы людей выбрасывали,
которых любили,
которых обнимали ночью, с которыми спали,
а тут какие-то лекарства. Ты чего, мать?» —
говорит внутри меня дедушка (я, кстати, его никогда
не видел,
ни первого, ни второго:
один похоронен в Севастополе — это к вопросу,
чей Крым: мой;
второй сгинул, старательно потертый бабушками
из нашей с сестрой детской памяти:
чем-то там провинился, а может, и пил).
Все выбросил.
Оставил только
парацетамол
(переложив все в пластиковый пакет,
чтоб уж точно не порвался),
снотворное,
антигриппин
и тонометр.
Веселенькая мне предстоит впереди жизнь.