Снова убираю комнату,

разбираю книги:

это в помойку, это в помойку,

Георгия Иванова надо оставить,

а это что такое?

Пустой блокнотик,

хорошенький.

Оставлю за красоту.

А вот это обязательно оставляем:

Надежда Мандельштам — это наше

(почему-то я говорю тут «мы»,

хотя я теперь один),

Лидия Чуковская,

Елена Шварц,

Эдуард Лимонов «Дневник неудачника».

Книги, сваленные в пакеты,

в коридоре иногда чуть заметно переваливаются,

шурша пластиком.

Как будто они живые,

как будто они не хотят уходить.

Дали́ «Дневник одного гения»,

Дмитрий Мережковский «Испанские мистики»,

«Сонеты» Шекспира —

все, все в помойку.

(Еще в этот момент думаю, когда Чуня умрет,

все выброшу:

миски, подставку для мисок,

полежки (2 штуки), все пледы —

оставлю только ошейник,

но не поводок.

Хватит нам поводков:

«Отпускаю тебя на свободу».)

Все спасенные книжки

занимают места

согласно купленным билетам.

(Успели, сели в последний вагон, нашли тепленькое

место в ковчеге.)

Потом я прохожу в комнату под полкой,

повешенной так высоко над дверью,

что я даже не вижу названия книг

(там уж точно всякое сосланное барахло),

и говорю: — Я еще до вас доберусь.

Но сейчас не до них

(я представляю, как они выдохнули,

обрадовались, прижались друг к другу еще тесней:

«Уф, пронесло»).

Не до них, потому что теперь я мою тарелки на сушке

(они стоят рядом с плитой,

и до крайней иногда долетал раскаленный жир).

— Зачем мне столько тарелок?

Надо убрать.

Пока одну мыл, она выскользнула, надкололась,

и хоть эта проблема была решена.

…Мои трофеи: тарелки, бизоны, стихи —

связанные, лежат и шевелят лапками.

А может, это бабочки и жуки?