Эти краски были легкие, светлые. Золотисто-желтая, светло-голубая, розовая. И лица изменились: если раньше они были суровые, аскетичные, с восточными чертами, большими глазами, прямым носом, тонким ртом — то теперь приобрели славянские черты. Мягкий овал лица, светлые волосы, голубые глаза, широкий лоб.

Даже выражение у них изменилось: ангелы и святые Андрея Рублёва стали теперь радостными, как будто нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, охристо-желтого на душе. Удивительно: они даже как будто улыбаются. «Мог ли смеяться Христос?» Мог. Ну хорошо: если не смеяться (трудно себе представить хохочущего Христа), то улыбаться точно.

Рублёв как будто вернулся в античность: композиция, пропорции, ритм — все это гармонично и умиротворяюще и найдено исключительно интуитивно. «Бог не страшен, Бог милостив, Бог весел».

Дмитрий Лихачёв писал потом о веселом православии в одной из работ. Про тот же храм Василия Блаженного. (Кстати, это никакой не храм Василия Блаженного — всего одна маленькая часовенка, придел, а весь храм — это Покровский собор.) Дескать, это даже не храм, а так, баловство, говорит Лихачёв. Кажется, что построили его просто на радость людям, как игрушку, как пряник к празднику испекли. «Василий Блаженный — это святой-глупец». Так писал Дмитрий Сергеевич.

Рублёв умер в своем пятнадцатом веке, но протянулась дальше его радость, его неуместная немного улыбка святого на иконах. Находим у Лихачёва:

Московские церкви XVI и XVII веков не случайно напоминают игрушку. Недаром у церкви есть глаза, шея, плечи, подошва и «очи» — окна с бровками или без них. Церковь — микрокосм, как микромир — игрушечное царство ребенка, а в игрушечном царстве ребенка человек занимает главное место.

Не поэтому ли так любили в Древней Руси некрашеное дерево? Оно же нежное и теплое при прикосновении.

Деревенская изба и до сих пор полна деревянных вещей — в ней не ушибешься больно и вещь не встретит руки хозяина или гостя неожиданным холодком. Дерево всегда теплое, в нем есть что-то человеческое.

Поэтому и выскакивают среди бесконечных лесов, где-нибудь в конце длинной дороги северные деревянные церкви — то ли продолжение леса, то ли украшение природы.

Древнерусское искусство сокращает расстояние между людьми, заставляет прижаться друг к другу, примиряет с окружающим миром. Ну да, трудно, ну да, страшно иногда, но все будет хорошо, все кончится добром — огромным светом; смотри, смотри, весь будущий мир — игрушка.

Собственно, об этом весь храм Василия Блаженного. Он какой-то дурашливый, непрактичный. Вроде и церковь, а «зайти помолиться почти что и некуда». Зайдешь и заблудишься. И сколько там красот без цели и практического смысла, «от дурачка». Захотелось зодчему так сделать, вот он и сделал. Само как-то получилось.

Неслучайно поэт двадцатого века Вениамин Михайлович Айзенштадт взял себе псевдоним — Блаженный. Сперва было «Блаженных» — и так было лучше: одна только буква, но все понятно, при этом сказано не до конца; оставалась эта игра, дурашливость, красота с целью, но без особого практического смысла, выдумка «от дурачка».

Это же Андрей Рублёв говорит из своего пятнадцатого века, перепрыгнув в поэта-еврея, пишущего по-русски. Вот же они, эти краски: легкие, светлые, золотисто-желтые, светло-голубые, розовые.

Андрей Рублёв умер 17 октября 1428 года во время морового поветрия, проще говоря, от чумы. Мы тоже сейчас живем во время морового поветрия, только называется оно по-другому.

«Откройте рот», — говорит врач в маске, пришедший к нам. И маска его заостренная, с раструбом. Как во время европейской средневековой чумы. Помните, стоят запечатленные на старых рисунках средневековые доктора с черными клювами? В клювах — душистые травы, пряные лекарственные вершки и корешки с сильным запахом, например чеснок. А то просто засунут кусок тряпки, пропитанный уксусом. Все это маскировало ужасный чумной смрад и якобы защищало доктора от чумной палочки.

«Господи упаси, Господи упаси», — наверное, говорил Андрей Рублёв, когда пришли к нему первые симптомы.

Еще не было храма-юродивого прямо по соседству с Кремлём (место дурака в Древней Руси всегда было рядом с царями, пусть царям это и не всегда нравилось; но сидит на троне царь, а возле него дурачок с кнутиком, как пародия, как прямой намек, как напоминание: помни русские сказки, думай о них, неровен час, Иван-дурачок Иваном-царевичем станет), но умирал Андрей Рублёв тоже в святом месте. В Андрониковом монастыре. Там он весной последнего года начал писать фрески Спасского собора. А когда умер, приснился напоследок своему другу и помощнику Даниилу Чёрному. Есть легенда, что Чёрный перед смертью увидел во сне Андрея Рублёва, который звал его к себе в рай. И Андрей показался Даниле очень спокойным и радостным.

И наверное, в том рублёвском раю краски были легкие и светлые. Золотисто-желтые пашни, светло-голубые небеса, розовый закат. И ни одного сурового, аскетичного лица — только радостные. И нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, мрачного.

И что самое удивительное — все там в раю улыбаются. Правда, не хохочет никто.

Потому что нельзя представить Иисуса Христа хохочущим.