Вокруг поэта, пишет мне мой приятель, выстроена вся жизнь улья. Поэта кормят другие рабочие пчелы, «пчелы-солдаты охраняют ваш покой».

— Интересненько, — говорю я. — Где вы это прочитали?

— Я эту мысль сам додумал, — говорит он.

Поэт источает магнетические вибрации, которые не могут чувствовать другие. У них есть почки, желудки, гениталии, но этой тонкой антенны, ангельского волоска, который выпускает висящее вверх тормашками тело поэта и на котором держится, как на молитве, связь улья и неба, — такого волоска нет. По ниточке, как по проводу, бежит сигнал, ниточка трепещет, грозит оборваться на критически сильных колебаниях, а поэт ловит сигнал пупком. И сам начинает вибрировать, сокращаться в муках спазмов, и эти колебания приманивают новых пчел. Это небесный мед, которым никогда не насытиться до рвоты.

Мне так понравилось это выражение «небесный мед», что я сразу понял, что сделаю его названием. Но потом все-таки назвал по-другому.

Горалик — один из самых сильных поэтов нашего времени. (Я все время путаюсь в этих «одна» или «один» в приложении к женщинам-поэтам. Поэтому даже, грешным делом, иногда склоняюсь к пользе феминитивов, хотя звучат они пока, конечно, чудовищно.)

Кстати, про феминитивы. Из интервью Линор интернет-газете «Реальное время»:

— Сейчас много споров вызывают феминитивы — «авторка», «докторка» и прочие. Как вы к ним относитесь? — спрашивает ее журналист.

— Пока что я их не использую, но не удивлюсь, если сама не замечу, как они начнут появляться в моей речи, — отвечает Линор Горалик, — я по натуре дескриптивист, меня страшно интересует живая жизнь языка, и я вижу, как постепенно феминитивы из маркера радикальной позиции превращаются в разновидность языковой нормы. Это захватывающе интересно наблюдать (я считаю, что мне повезло стать свидетелем такого поразительного языкового явления), и мне кажется, что история феминитивов только начинается.

Это хорошая черта — видеть точку роста даже там, где это сперва принимает смешные и даже глупые формы. Линор умеет видеть точку роста.

Горалик, как пчела, склеивает текст. Линор занята. Иногда кажется, что она пишет вообще всегда. Человек-клавиша, человек-сложносочиненное-предложение, человек-антикапслок.

Интересно, она способна приготовить нормальный человеческий обед (первое, второе, компот)? Или все человеческое, обыкновенное, наше ей недоступно? (Рядом с поэтом-пчелой всегда есть рабочие пчелы, которые кормят его, поят — последнее особенно актуально, иногда помогают убрать квартиру.)

Моя любимая история про Ахматову — как раз про это. По очередной благоуханной легенде, Анна Андреевна была совершенно беспомощна в быту: этого не умеет, того не может — но однажды, кажется при Чуковской, встала с постели и лихо нажарила то ли котлет, то ли оладий (за точность блюда не поручусь). «Так вы и это умеете!» — воскликнула то ли Чуковская, то ли еще кто. «Я все умею, — сказала Ахматова. — Это просто чистое зловредство с моей стороны».

Мы так и думали.

Жужжите, жужжите, рабочие пчелы. Стройте свои ряды, пчелы-солдаты. Мы соберем для вас небесный мед.

Он, кстати, не так уж легко добывается.

Из еще одного интервью Линор сайту COLTA.RU:

Мне стихи вообще даются тяжело и неприятно. Я помню, как в Красноярске говорила в формате… ну, скажем, ток-шоу с двумя участниками проекта «Частные лица»: Полиной Барсковой и Димой Даниловым. Из зала спросили: «Что легче писать, стихи или прозу?» «О-о-о-о, — говорит один участник. — Конечно, стихи, сел — и поехало само, а проза — совсем другое дело». «О-о-о-о, — перебивает другой участник. — Прозу-то легко, сел — и вперед, а вот стихи…» Мне тяжелее со стихами: плотность текста выше, вес слова больше. Даже и предлоги — по большому счету, не предлоги.

Я сказал выше, что Горалик — это человек-антикапслок. Но получается, что нет: «…плотность текста выше, вес слова больше. Даже и предлоги — по большому счету, не предлоги». То есть, получается, каждый текст Линор целиком написан большими буквами. Хотя на самом деле она принципиально пишет маленькими. Даже иногда величину заглавных убирает. Впрочем, хватит о Горалик. Пусть идет пожарит оладьи или котлеты. Теперь — мой звездный час. Я же тоже небесная пчела.

Дмитрию Воденникову

Это Николай Звягинцев. Он мыслит пропусками. У Горалик есть, конечно, странность в тексте, но она почти всегда не логическая. Горалик — рассказчик. Звягинцев же никогда не проясняет смысл связи между событиями и даже строчками. Он просто говорит: так должно быть и никак иначе. И нам Звягинцеву приходится подчиняться.

Впрочем, бог с ним, и со Звягинцевым. Пусть идет что-нибудь полезное сделает. Для общества. Мы же поговорим о насущном. О том, как замерзает все вокруг. Ибо даже к цветной пчеле — пусть и самой лучшей в мире — все равно рано или поздно приходит зима. И, как будто почувствовав это, мне мой астролог присылает свой новый прогноз:

В период с 3 января по 20 января ваша душа подвергнется своеобразной заморозке… —

пишет он, а я думаю: вот оно, звягинцевское, обещанное: «зима ушла, но так зацепила, что все свое оставила с ним».

Вы будете спокойно смотреть на то, что раньше выбило бы вас из седла. Этот период вы проживете с анестезией, как бы выпрыгнув из своего эго, наблюдая за своей жизнью со стороны, без страха и огорчения фиксируя все происходящее, как видеорегистратор.

Вот я и регистрирую.

Например, тот факт, что, когда ты точно знаешь, что твоя собака давно сошла с ума и уже ничем тебя не удивит, у нее всегда почему-то открывается второе дыхание.

Вчера проснулся на рассвете, потому что услышал, как Чуня ходит по кухне. (Ей вообще-то это не свойственно: она спит рядом со мной до упора.)

«Может, у нее понос?» — подумал я. И пошел проверить лоток. Нет.

«Может, она залезла в помойку?» — предположил я. И пошел проверить помойку. Помойка стояла нетронутая.

«Может, она нашла дыру во времени? И уходила в иные миры?» — закралась ко мне и такая мысль.

Но дыра во времени пульсировала на месте (рядом со шкафчиком), и Чуня там явно не была.

— Чуня? — спросил я Жозефину Тауровну. — Зачем ты сюда ходила?

— Не Ваше дело, — сказала она.

Вопрос: можно ли писать стихи после того, как твоя собака окончательно сошла с ума и считает, что она добывает небесный мед, а ты всего лишь рабочая пчела, которая должна кормить ее и защищать?

Ответ: можно-можно.