Глава 4. Москва, наши дни.

На следующее утро в почте её ждали два сообщения.

Первое — от Ангелины, питерского искусствоведа, давней подруги.

Ангелина отыскала старинную карту Койволы и отметила крестиком место, с которого художник должен был писать пейзаж. Таисия сравнила с фотографией картины, покрутила карту туда-сюда и согласилась: да, именно то место.

А значит… дом с картины существует! Он отмечен на карте буквой и цифрой.

Ангелина писала: «Скорее всего, пейзаж создан талантливым, но неизвестным художником по заказу семьи. Не зря дом — центр полотна. И экипаж едет именно к дому. Значит, важен дом».

«И барышня, — сразу же ответила Таисия. — Барышня наполняет картину особенным светом».

«У меня такое ощущение, что я её где-то видела, — написала Ангелина. — Хорошо, что ты сняла картину с оборотной стороны. Это точно девятнадцатый век. Посмотри на углы: тогда именно так крепили шпоном. Картина высокого уровня. Возможно, неизвестное полотно известного художника».

«Но имя! Имя художника!»

«Не читается. Тем более снято через стекло».

* * *

Второе сообщение — от Леночки, сотрудницы Третьяковки.

«Это вполне может быть работа известного художника, но мы хотели бы увидеть полотно в натуре. Я и так и этак крутила фото — фамилия не читается. У нас есть образцы подписей всех известных художников. Я попробую сравнить. По крайней мере, образец почерка в названии места у нас есть».

Таисия сварила кофе, сделала пару упражнений из тай-цзи — на полноценную зарядку не хватило терпения. Из головы не выходила картина.

Прихлебывая кофе она забила в поисковик название городка, добавила номер дома и литеру. Через полчаса у неё был список домовладений в Койволе — правда, уже тридцатых годов, когда городок снова отошёл Финляндии. Искомый дом принадлежал некоему финну по фамилии Аксеннен.

Она отправила скрин находки Ангелине и Леночке, а заодно — краеведу из Болтужева.

Арнольд Михайлович обрадовался весточке и возможности быть полезным: «Есть у меня знакомый историк в Петербурге. Человек он своеобразный, но такие загадки любит. Напишите ему и сошлитесь на меня».

А потом… она нашла дом. Старая, еще дореволюционная фотография, начало ХХ века. Дом почти скрыт деревьями, но это именно он! Покатая крыша в стиле голландских домиков, две трубы, чердачное окошко, стрельчатые окна. Фотография сделана весной или осенью, листва облетела, и дом четко проступал среди стволов.

Актриса сидела перед экраном, в одной руке — бутерброд, в другой — телефон. Написала письмо петербургскому искусствоведу, приложила снимок картины и обнаруженную в интернете фотографию дома. Представилась со всеми регалиями: может, ответит?

Потом позвонила Антонине Сергеевне.

— Можно я ещё раз сфотографирую картину? — спросила она. — Без стекла, если получится.

— Приезжайте, дорогая, — голос костюмерши был тёплым. — Я тут подумала… после моей смерти всё отправят на свалку. Никто не поймёт ценности. Я решила раздарить вещи знакомым. Пусть память останется.

— Хорошая мысль, — осторожно сказала Таисия.

— Вам картина понравилась. Я сразу заметила.

— Не просто понравилась, — призналась актриса. — Она меня заворожила. Я… я уже занялась её историей. Я обязательно узнаю, кто жил в том доме на вашей картине!

— На вашей картине, — засмеялась в трубку старая костюмерша. — Я решила, что отдам её вам.

Таисия хотела возразить, но слова застряли в горле. Она слышала, как стучит сердце. Редкий случай — она не играла, не скрывала эмоции за образом. Она молчала, боясь спугнуть этот подарок.

— Приезжайте, — повторила Антонина Сергеевна. — Заберёте, когда будете готовы.

* * *

Она старалась не торопиться. Тщательно укладывала волосы, подбирала серьги к шарфику. Но руки всё равно дрожали.

Телефон пискнул. Два сообщения в почте. Нет, уже три.

Первое — от Ангелины. Подруга предлагала поискать в архиве домовые книги: узнать, кто жил в том доме, откуда к семье костюмерши попала картина.

Второе — от петербургского историка.

Он был краток: «Без сомнения, дом на картине и на фотографии один и тот же. Можете быть уверены на сто процентов. Но со списком владельцев вы промахнулись. Судя по силуэту церкви на заднем плане — это старая церковь Койволы. На её месте в девяностые годы девятнадцатого века построили новую. Значит, картина написана не позднее конца восьмидесятых».

Он словно помолчал, раздумывая — сделал паузу перед следующей фразой:

«Если художник писал дом с того места, где вы отметили на карте, то это никак не тот номер, который вы указали. Это дом номер один с литерой „А“. Внешне он полностью совпадает с фотографией. Владелицей была некая вдова действительного статского советника Ивашкевич-Горецкого Александра Павловна. Если хотите, попробую узнать побольше об этой женщине».

«Да!» — немедленно откликнулась Таисия.

Третье письмо — от Леночки.

Она открыла его последним и прочитала дважды.

«Я как-то так повернула фото, — писала Леночка, — и рассмотрела буквы. Потом сравнила с другой картиной. Я почти уверена. Но нужна экспертиза, если хотите официального подтверждения. Это Вересаев».

Сердце подпрыгнуло.

«Какой Вересаев?»

«Не тот, который баталист, и не тот, что самый известный из трёх братьев — Василий. Этот — Пётр».

К сообщению прилагалась фотография другой картины. Тот же почерк. Тот же наклон. Тот же цвет подписи. И расположение — то же самое.

И… екнуло ещё сильнее. Знакомая фигура. Знакомый зонтик.

Барышня из открытого экипажа шла по берегу Финского залива. Снова вдали, снова со спины. Она повзрослела — в фигуре чувствовалась стать, уверенность. Она больше не рвалась навстречу ветру, шла степенно. Но сомнений не оставалось: это была она.

Рядом, держась за её руку, шёл ребёнок. Издали не разобрать — девочка или мальчик.

Таисия откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

«Почему вы не рисовали её ближе, Пётр Вересаев? Что связывало вас с этой женщиной?».