Глава 9.Койвола,188…г.

Несмотря на все наши советы, Клавдия снова оказалась беременна. Я не удивилась. У моей сестры и её мужа был очень любящий и нежный союз, и естественным результатом таких отношений становились дети.

Узнав о хрупком положении Клавдии, мы с матушкой рассмотрели варианты ухода за ней. Провинциальный городок, где её муж находился на государевой службе, не являлся идеальным местом для сложных родов, которые предсказали доктора, особенно с учётом тамошних зим.

Никто из нас, включая Филиппа, супруга Клавдии, не хотел рисковать здоровьем матери или ребёнка.

Стало очевидно: ей нужно ехать туда, где есть доступ к лучшей медицинской помощи. Естественно, этим местом мог быть только Петербург — тем более что наш особняк на Английской набережной мог вместить всё семейство. Матушка большую часть времени живет на даче, брат Август служит на Кавказе, Феорония гостит у подруги.

Период моего вдовства закончился. Хотя я не особенно тосковала по рано ушедшему мужу, нужно было соблюсти все приличия — наша семья занимала весьма высокое положение в обществе. Но теперь я свободна и мы с матушкой решили, что моё присутствие в Петербурге и Койволе будет приветствоваться обществом.

Итак, по весне, как только сошёл снег и дороги очистились настолько, чтобы по ним легко прошёл экипаж, семейство Кузнецовых в полном составе выдвинулось в столицу. Большая часть их багажа ранее была отправлена в Петербург.

Я встретила их в Москве. Далее нам предстояло преодолеть чуть больше шестисот вёрст на поезде по Николаевской железной дороге — примерно за сутки.

Филипп занимался детьми вместе с няней, мне пришлось заботиться о сестре.

— Знаешь, в Петербурге будет много представителей высшего общества.- Задумчиво сказала Клавдия.

— Да, — ответила я нейтрально.

Возможно, сестру и занимала проблема моего вдовства, но это не означало, что я должна бросаться в омут с головой. Я исполнила волю родителей, удачно по общепринятым меркам вышла замуж, но это был утомительный и скучный брак. Счастье, что у нас не было детей… А может, в том и состояла проблема скуки.

Брак мой продлился недолго, но папà успел порадоваться, что я пристроена и не нужно больше волноваться о судьбе взбалмошной средней дочери.

А что вы хотели от ребёнка, которого назвали Клеопатрой?

В других семьях детей называют традиционными пристойными именами. В нашей же решили оригинальничать. Клавдию ещё можно стерпеть, но Клеопатра? Увлечение папà Древним Римом сыграло с нами недобрую шутку. Я вознамерилась подойти к своему возвращению в общество с большой осторожностью. Любая незначительная оплошность могла привлечь ненужное внимание, а поскольку я никогда особо не интересовалась соблюдением правил, я и так находилась в явно невыгодном положении. К счастью, моя семья будет рядом. Главное, чтобы Клавдия вынесла тяжёлую дорогу.

— Как только потеплеет, мы отправимся в Койволу. Матушка сказала, что там весьма оживлённая общественная жизнь. В последний год она очень подружилась с тамошними дачниками. Представляешь, летом там собирается больше шестисот семейств. Ты помнишь друга отца, генерала Лебедева? Он тоже теперь живёт в Коайволе. Писатели, промышленники, художники. — Клавдия вздохнула мечтательно, словно в её положении могла вести активную светскую жизнь.

Под её болтовню я задремала, проснувшись лишь к ужину.

К тому времени как принесли еду и утомлённые дети успокоились, состояние Клавдии достаточно улучшилось, чтобы она могла поесть. Филипп намазал маслом ломтик свежеиспечённого хлеба, который подали в буфете на станции, я положила ей на тарелочку небольшое количество пюре и налила бокал яблочного компота. Все согласились, что ломтики почти остывшей баранины в густом соусе будут слишком раздражающей пищей для желудка беременной дамы.

— Вы слышали, что Катрин Андриевская помолвлена? — спросил Филипп.

Катрин была кузиной Филиппа. Я хорошо к ней относилась, но предпочитала избегать её матери — довольно властной дамы, которая без зазрения совести выражала своё неодобрение в мой адрес. Для старшей Андриевской свет и приличия были превыше всего, а меня считали слишком уж легкомысленной для дочери генерала и важного государственного чиновника.

Моя сестра тоже не питала особой симпатии к тёте своего мужа, хотя ради семейной гармонии старалась держать такие мысли при себе. К сожалению, неприязнь была взаимной, и госпожа Андриевская не была столь осмотрительна.

— И кто же счастливый жених? Мы его знаем?

— Мишель Шереметев.

— О! — произнесла Клавдия, которая в давние времена весьма неровно дышала по красавчику Мишелю. — Не знала, что они знакомы. Теперь я понимаю, почему он не смог присутствовать на обеде по случаю нашего прошлого визита в Петербург. Должно быть, он уже тогда ухаживал за Катрин. — Она помолчала, задумчиво склонив голову. — Интересно, почему твоя тётя никогда не упоминала о возможности такого брака?

— Похоже, с помолвкой возникли проблемы, — сказал Филипп. — Во всяком случае, тётя требует, чтобы по приезде я немедля навестил её в Койволе.

— И больше никаких подробностей?

Филипп покачал головой.

— Даже намёка?

— Ни намёка.

Весьма странно, потому что семья Шереметевых занимала высокое положение в обществе и Михаил считался завидной партией. Что же могло случиться?

Клавдия скривила губки:

— Как вы думаете, это как-то связано с Мишелем? — спросила она с сомнением в голосе.

Муж её покачал головой:

— Конечно, нет. Возможно, я мало видел его за последние два года, но сомневаюсь, что за это время он так сильно изменился. Нет. Не могу поверить, что в Мишеле Шереметеве можно обнаружить что-то предосудительное.

* * *

Петербургская весна в этом году выдалась унылой. Она не приносила радость, а лишь меняла оттенки серого: небо висело низко и мутно, словно промокший войлок, а мелкий дождь накрапывал без устали, оставляя на граните мостовых тусклые, дрожащие пятна. Сырой ветер, гнавший с Невы ледяную влагу, безжалостно проникал во все щели особняка, колыхал тяжёлые портьеры, и даже угли в камине потрескивали как-то зябко. В комнатах под высокими потолками с позолоченными розетками стоял густой запах расплавленного воска, старой бумаги и въевшейся сырости. За запотевшими стёклами смутно угадывались силуэты редких извозчиков, и казалось, что зима вовсе не ушла, а лишь притаилась в апрельской мгле, неохотно уступая место пробуждению, которое так и не решалось начаться.

Все впали в хандру. Клавдия не вылезала из-под пуховых одеял и начала хлюпать носом, отчего все немедля встревожились. В конце концов на семейном совете было решено выезжать в Койволу тотчас же.

Лакеи с рассвета грузили сначала в закрытые коляски, затем в багажный вагон тяжёлые кожаные чемоданы с латунными уголками, кипы отглаженного белья, пока господа, закутанные в шотландские пледы, допивали чай, спасаясь от сырости, въевшейся в стены.

На Финляндском вокзале мы погрузились в смежные купе; состав, тяжело пыхтя паром, вырвался из каменных теснин столицы и понёс нас на север. Серые фасады и мостовые постепенно сменились редколесьем, торфяными низинами и, наконец, глухими сосновыми борами Карельского перешейка. В пути ветер не утих, но сменил запах: вместо гари, навоза и мокрой штукатурки в окна потянуло хвоей, прелой прошлогодней листвой и влажной землёй.

На деревянной станции нас встречал экипаж с кучером и парой гнедых. И вот наконец наше путешествие закончилось. Матушка ждала в холле, последовали объятия и поцелуи. Шумел самовар, и потихоньку, шаг за шагом, петербургская хандра развеивалась.

На следующий день неожиданно для всех выглянуло солнце, словно обещая, что отныне жизнь будет спокойна и радостна. Зимнее ненастье закончилось, впереди лето.

Филипп через два дня должен был отбыть обратно к месту службы, оставив супругу и детей в надёжных руках. Предварительно он собирался нанести обещанный визит тётушке. Клавдия визитом манкировала, сославшись на слабость, но потребовала выспросить всё до мельчайших подробностей. Отправлять меня с Филиппом было бы странно: тётушка Андриевская меня на дух не выносила.

За завтраком матушка предупредила, что зайдёт Агриппа — соседские визиты совершались запросто, без церемоний.

— О, то есть не только нам достались римские имена? — восхитилась я. — Интересно посмотреть на сестру по несчастью. Кто она?

— На самом деле её зовут Агриппиной, но с лёгкой руки её мужа краткое имя привязалось, и иначе Агриппу уже никто не зовёт.

— А кто у неё муж?

— Известный художник Вересаев.

Я как сидела с ложкой варенья, так и застыла. Потом пробормотала что-то вроде:

— Ах, так он тоже зайдёт?

— Не думаю, — ответила матушка. — Но мы непременно с ним скоро увидимся.

— Так это его дача? — любопытствовала Клавдия.

— Нет, её. Агриппе принадлежит большое количество земли в Койволе, как и нам.

После ужина я ушла в свою комнату и долго сидела там, обуреваемая противоречивыми мыслями. Неужели судьба способна на такие сюрпризы? Каким он стал спустя двадцать лет? И какая она, его жена?

* * *

Тогда, на Кавказе, он говорил, что ему не суждено создать семью. Он твердо вознамерился посвятить жизнь запечатлению пейзажей необъятной России, а семейная жизнь не позволит совершить все задуманные путешествия.

Нас познакомил папà. Я была ещё совсем юна, наивна и непоседлива. Однажды отец предупредил, что за ужином к нам присоединится художник из Петербурга, приехавший рисовать Кавказ. Я представила себе вдохновенного, слегка экзальтированного молодого человека с шёлковым бантом и развевающимися по ветру волосами.

Но художник оказался совершенно прозаическим: невысок ростом, в очках, коротко стриженный, с густой бородкой. И — что хуже всего — немногословный и даже слегка замкнутый.

Когда я в шутку спросила, не даст ли он мне несколько уроков, матушка с отцом воодушевились. Если их непоседливая дочь займётся хотя бы рисованием, это будет прекрасно. Тем более что спокойный, уравновешенный художник мог оказать на меня положительное влияние.

Как он преображался, когда в руках появлялась кисть! Лицо его озарялось светом, словно на него падал луч солнца, глаза загорались.

Никто никогда не вызывал во мне таких противоречивых эмоций — раздражение, нежность, тоску и гнев. Он бросал мне вызов и сбивал с толку, и как только мне казалось, что я понимаю, кто он и чего хочет, он тут же делал что-то, чтобы изменить моё мнение.

В один момент он бессердечно отворачивался от меня, а в следующий — смотрел с такой нежностью, что мне стоило огромных усилий, чтобы не броситься ему в объятия. Я не понимала его, как и свою реакцию на него, — и это меня раздражало, настораживало и вызывало немалую обиду.

Как он писал! Он запечатлевал образы на холсте, отмечая детали, которые другие никогда бы не заметили, даже если бы часами смотрели на одну и ту же сцену.

Порой казалось, что люди на его картинах живут своей жизнью: вот только что никого не было возле ущелья — и вдруг на твоих глазах появляется фигура странника. Добавьте к этому невероятную красоту пейзажей — и вы поймёте, что в его холстах жило волшебство.

Благодаря ему я занялась живописью. И пусть мои картины были лишь жалким подобием настоящего искусства и я никому их не показывала, я продолжала рисовать.

В то лето, которое казалось таким далёким, Вересаев с удовольствием проводил уроки на открытом воздухе.

В тёплые, сухие дни он провожал меня на один из холмов. Иногда мы несли мольберты и холсты, иногда только альбомы для эскизов, но неизменно в хорошую погоду мы брели по окрестностям, чтобы запечатлеть ту или иную сцену кистями или углём.

Поначалу я ненавидела эти вылазки, желая оставаться дома, веселиться и заниматься всем, что придет в голову. Я никогда не могла усидеть на месте. Пейзажи… Они оставляли меня с чувством разочарования и полной неспособности к живописи.

Однажды днём в конце июня, после очередной неудачной попытки запечатлеть свет, движение или жизнь в пейзаже передо мной, я бросила кисть с криком отчаяния. Меня так и подмывало сорвать холст с мольберта, бросить его на пол и растоптать; беда в том, что подготовка новых холстов требовала времени и усилий, и я не хотела тратить впустую уже натянутые и покрытые отвратительным грунтом.

— Зачем вы заставляете меня это делать? — возмущалась я, расхаживая взад-вперёд по тесному кругу перед мольбертами. — Вы же знаете, что я не умею писать пейзажи.

Он молча наносил краску, наклоняясь к своему холсту. Потом выпрямился.

— Потому что вам ещё предстоит освоить некоторые навыки.

— Но я не хочу рисовать пейзажи! Я не знаю, как это делается, — я всё больше злилась от его спокойствия.

Он отошёл на шаг, чтобы оценить свои старания.

— Возможно. Но всё же есть элементы написания пейзажа, которые применимы к человеческой жизни.

Я упёрла руки в бока:

— Например?

Он поднял взгляд, и щеки мои покраснели.

— Свет и тень. Тон и глубина оттенков. Текстура.

— Вы говорите о… жизни? Этому нельзя научиться.

Он покачал головой:

— Вы можете научиться тому, как солнечный свет влияет на ваши объекты. Как он насыщает цвет или искажает текстуру.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, прежде чем я успела что-либо сказать:

— Все навыки, которые вы освоите, рисуя пейзажи, пригодятся и в жизни. Вы почувствуете жизнь так, как никто другой.

— Но делать то, что у меня плохо получается, совсем не весело.

Уголки его губ изогнулись в улыбке.

— Всё в порядке. Можете говорить, что думаете.

— Искусство требует… терпения. А у меня его нет. Также, как и жизни. Отец говорит, что я перескакиваю с одного на другое и во мне нет чувства ответственности. А жизнь нельзя прожить легко.

В его глазах заиграл смех:

— Что ж, мне жаль это говорить, но вы неизбежно столкнётесь с чем-то, что создаст вам трудности. Даже у гениев есть свои слабые места. Главное — не позволить этим досадным моментам остановить вас. Проявите настойчивость — и от этого вы станете лучше во всех отношениях.

Веселье исчезло из его глаз, а улыбка стала грустной, словно он представлял, куда меня заведёт будущее.

— Вот, посмотрите, — сказал он, указывая на листья моих деревьев. — Ваше чувство тени и чёткость значительно улучшились за последние несколько недель.

Я моргнула, глядя на размытые пятна листвы на холсте.

— Правда?

— Безусловно.

— Но лес всё ещё выглядит мёртвым. Как сплющенный, безжизненный… слизень.

Он усмехнулся:

— О, всё не так уж плохо. Уже намного лучше того, что большинство когда-либо сможет достичь. Но в любом случае, вы не хотите рисовать пейзажи. Вы сами так сказали. Так что перестаньте так волноваться. Воспринимайте их как упражнения и сосредоточьтесь на мазках, на игре света. — Он указал на прекрасную панораму вокруг нас. — И наслаждайтесь солнцем.

Я вздохнула, смиряясь. Живопись — то же самое, что жизнь? И научившись различать тона, свет и тьму, я смогу делать так же и в жизни? Интересно.

— Теперь, — сказал он, протягивая мне кисть, — изучите, как солнечный свет отражается от ручья, и попытайтесь воссоздать это.

Я взглянула на плоскую сине-серую полосу воды, изображённую на моём холсте, и кивнула.

Вересаев был превосходным учителем. Терпеливый, понимающий и гораздо лучше всех остальных мотивирующий меня делать то, чего я не хотела. Но счастье не может длиться вечно. Это был ещё один урок жизни для четырнадцатилетней девочки. Месяц его пребывания на Кавказе подошёл к концу.

Как я ни старалась делать вид, что мне все равно, выходила к завтраку с воспалёнными от ночных слёз глазами. Моя первая любовь оказалась безнадёжной и бесполезной. Но как многому она меня научила! Даже матушка однажды отметила, что я стала более рассудительной.

Порой, даже выйдя замуж, я представляла, что однажды мы встретимся. Изменился ли он? Научился ли светскому общению? Как пройдёт эта встреча? Узнает ли он ту девочку с Кавказа, которую научил различать свет и тьму не только в живописи?

И вдруг, в одно мгновение, я узнаю, что он оказался нашим соседом в Койволе, а главное — у него есть жена. Теперь меня сжигало нетерпение.

Какая она, женщина, изменившая его жизнь, заставившая отказаться от своей миссии? Стоит ли она такой жертвы?

* * *

Я чуть не пропустила Агриппу — долго прихорашивалась, то так, то этак зачёсывала волосы. Неужели я ей уступлю? Хотя чего я добиваюсь… Я оставила всё как есть и спустилась вниз.

— Агриппина Александровна, представляю вам мою дочь Клеопатру Егоровну Полонскую.

Мне улыбалась очень красивая, стройная дама с зачёсанными вверх каштановыми волосами, румянцем на щеках, ясными глазами. Одета просто, но элегантно: белое удлинённое пальто-кафтан, украшенное тесьмой, воротник-стойка, белая же юбка. Сзади пальто подхвачено в имитации турнюра. Одежда хорошей ткани, дорогая. Как повезло художнику — не только богатая, но красивая и очень молодая жена.

Я вежливо улыбалась в ответ, а внутри всё замирало. Зайдёт за женой? Смутится? Или улыбнётся вежливо, не узнав в молодой даме ту девочку с Кавказа?

Когда от входа раздался мужской голос, он звучал весело и спокойно. Отворилась дверь.

— Клео, дорогая, это супруг Агриппины Александровны, профессор Петербургской академии художеств… Клео, что с тобой? — засуетилась матушка.

— Душно, — пролепетала я, не в силах отвести глаз от вошедшего. Опустилась на стул, сжала пальцы так, что их пронзило болью. И такая же боль пронзила сердце, а на смену ей пришла пустота.

Этот худощавый мужчина с высоким лбом и длинными, слегка унылыми усами… Я никогда его не видела!

Бессонная ночь, мои старания выглядеть идеально… всё напрасно. Это не он.