Я пришел сюда, чтобы вырыть клад, и никто — ни человек, ни дьявол — не остановит меня .

Р. О. Стивенсон. Остров сокровищ

Из темноты сознание вынырнуло в бьющуюся острой жилкой боль в затылке. Горло пересохло до тошноты, но сглотнуть толком не удалось — оказалось, что рот ее жестко стянут не то веревкой, не то тряпкой. И руки за спиной, и ноги до самых бедер. Лежит она на боку в мокрой траве, распахнуть веки — больно, потому что блеск костра разит хуже полуденного солнца. Болит бок, дышать мешают ребра, адски ноет локоть и лодыжка.

И ледяной ужас в груди. Не пошевелиться, холодно… И от собственной дрожи выворачивает.

Только рядом никакого доктора Хейла нет, чтобы вытирать ей лицо от рвоты манжетой…

Слезы сами собой скатились по щекам. Капитан… где он?.. Он… он — главная опасность! Судороги страха охватили остывшее тело, задыхаться Элоди стала жестче, трепыхаясь в траве.

— Очнулась, глядите, — сказал кто-то, и в ушах от мужского голоса зазвенело.

Носок сапога пнул ее в спину. Элоди не удержала стон. И новые слезы.

— Не прикасайтесь к ведьме! Ее сила — от тьмы!

— Капитан к ней прикасался больше всех! За что теперь проклят.

Хохот, и в глазах мушки.

— Не смешно, Джек. Вернемся — отправлю на конюшни на месяц.

Элоди со злорадством разобрала пятно капитанского лица в расплывающейся толпе. Бледное — на таком разбитый нос выделялся особо заметно, так что спутать с другими пятнами лиц его было невозможно. Притих, вздрогнул, едва понял, что она смотрит на него, перекрестился.

Верно, ведь над дольменом блуждал огонек, когда она его прокляла. Повезло, что капитан солдат суеверен. Очень повезло… Больше он ее не тронет.

— Да лучше конюшни, чем чтоб заржавело «то, чем женщин портят», — мерзко рассмеялся Джек.

Элоди правда пожелала ему нечто подобное?.. Впрочем, раз капитан — скотина такого пошиба, то она не первая и не последняя, то да свершится ведьминская месть!

— Господи Иисусе, она улыбается или мне кажется?.. Не завидую я капитану!

Мужчины хохотали так, что Элоди была готова снова потерять сознание от грохота в ушах и головной боли, будто там пляшет ад.

— Простите, ваше преподобие, но я ее казнить не буду. Может, тогда тьма пощадит меня, — ссобщил голос Джека. — Ее тут слишком много.

Вешать?.. Она забыла… Забыла, что спасение от капитана означает смерть. Как же так… Ожить, чтобы умереть — оно того стоило?.. Однозначно стоило, только бедный Эдмон…

Как он теперь будет? Снова останется один, и кто будет охранять его ночью от кошмаров…

Безмолвные слезы заструились по лицу.

— Первый раз вижу ведьму…

— Может, она того — не ведьма? Плачет — глядите…

— А еще сокровища обещала. Разве ведьмы разбрасываются сокровищами?

Но хорошо, что он не знает, потому что вступиться за нее сейчас — это тоже смерть. И какая смерть лучше: быстрая и жестокая или медленная и угасающая, как ее последние семь лет?..

— Не дайте себя обмануть, братья, — снова перекрестился священник. — Эта женщина плачет, чтобы вас разжалобить, но она — слуга тьмы, слуга дьявола. Вы все видели свет над языческими камнями и исчадие ада, что бросилось на капитана, чтобы защитить свою хозяйку. Такие, как она, насылают порчу на скот, на посевы, на детей. Они лишают женщин — плода чрева, а мужчин — силы. Она заслуживает смерти!

Но солдаты отступили на шаг. Кроме капитана.

— Я с вами, ваше преподобие, — сказал он решительно и сдвинул брови. — Осените крестным знамением, я приведу в исполнение приговор церкви.

Тьфу… То, что он лапает женщин — это не грех, а вот как казнить ту, что дала отпор — так сразу благословение⁈.

Элоди бы плюнула ему под ноги, если бы не кляп. Прощай, Эдмон. Жаль, руками не вытереть щеки.

— Мы ничего не знаем наверняка, господа, — холодный голос Ривза врезался будто в самый череп. — И находимся в сердце Ирландии, далеко от короны, которая не одобрит самосуд так же, как и местные. Вы здесь впервые, ваше преподобие, как и вы, капитан. А я в Лимерике провел не один год. Если эта женщина — местная богиня, то думаете, нас отпустят живыми? Там, где совершают набеги тори, где господствует голод, где католическая вера сильнее протестантской?

— Не потворствуйте ереси, мистер Ривз! — ядовито воскликнул священник. — Вы богохульствуете!

— Я потворствую здесь закону и только закону. Женщина связана и никого тронуть не сможет. В Дулайне мы запрем ее в башне и займемся своими непосредственными обязанностями. А после — посмотрим.

Только его преподобие был категорически не согласен.

— После вы будете околдованы!

— Займитесь Писаниями, ваше преподобие. Решения здесь принимаю я.

— А я согласен с мистером Ривзом! — воскликнул молодой солдат. — Даже если она не человек, но она обещала нам сокровища, помните? Как мы можем отказаться, ребята? Привезти домой сокровища!

— Да ты их потратишь в первом кабаке, Уилли! — засмеялся Джек.

— А я, — закивал еще один солдат, покручивая ус, — вот что я вам скажу: Уилли дело говорит. Фейри хороши накладывать проклятия, но и слова своего нарушить не могут. А она пообещала нам. Да, крошка?

Элоди не знала, кивнуть или нет. Потому что ее било о землю. Не то судорогой, не то подступающей рвотой, не то страхом, не то темнотой.

— И ослушаетесь своего командира⁈ — взвился капитан.

— Нет, — осадил его Ривз. — Потому что вы — послушаетесь своего, капитан Грейвз. Джек, займитесь обустройством лагеря. Выдвигаемся на рассвете. Уилли, позаботьтесь о пленной, но будьте осторожны, не снимайте веревки. Помните, что… преподобный Уэллс все же прав, и спасение души важнее, чем состояние кошелька.

— А я на стороне преподобного Уэллса, — забормотал тот, что пинал ее и стоял над нею. — Не введи меня в искушение, но избавь от злого…

Вот и не стоял бы так близко… Все провалилось в темное безразличие и пустоту.

— Фейри точно любят воду, — говорил кто-то инструкции над нею. Наверное, тот усатый. — Я помогу, Уилли. Я тоже хочу сокровищ.

Ее лба коснулось что-то холодное, и сложно было сказать, хорошо оно или плохо. Эдмон так переживал, что у нее холодные ноги, но сейчас она продрогла насквозь. Он ругался, что она схватит простуду.

Он обещал, что придет. Но если он придет… не найдет ли он свою смерть?..

Только не Эдмон. Он договорился с дольменом, разве не справится и здесь?.. Он ведь совсем невероятный, ее сасанах. Ее полоумный доктор…

Погладить бы его колечко и протянуть бы руки к огню. И спрятаться под его камзол, и ее плащ, и свитер Оуэна, и считать звезды, и уснуть, пригревшись у него на груди, в его объятиях, где так тепло…

— Уилли, смотри — она снова улыбается… У нас есть шанс на наше сокровище! Молодчина, парень! Давай, приготовь мою флягу — вот эта рана совсем нехорошо выглядит.

— Завернем ее в мой плащ, Рич, не беда, не замерзну! Здорово, я впервые вижу не то ведьму, не то фейри…

Столько восторга, прямо как у Мойры с Нижнего Пастбища…

Они разодрали ей юбку, чтобы добраться до сбитых коленок, но Элоди уже было все равно. Не похотливый капитан — и то ладно…

— Ты говорил уже, постреленок. Давай, держи — сейчас она точно дернется.

И колено обожгла такая боль, что она взвилась, а потом ничего больше не слышала и не чувствовала.

* * *

К дверям вникуда Эдмунд добрался перед рассветом. Должно быть, буррен и вправду благоволил к влюбленным: непривычный к галопу доктор успевал приметить каждое ущелье, соскочить с неуверенно оступающегося коня, провести его в поводу, не свернуть ни шею, ни ноги самому. Вскочить в седло и помчаться быстрее ветра, слушая, как догоняет мерное дыхание океана. И сил хватило, и месяц светил ярко, как и в ту памятную ночь, когда он забрал ее в люди.

Он сказал камням тогда: «она моя». Так разве может теперь быть иначе? Дольмен, или Бог, или кто угодно — разве может он допустить, чтобы на том их счастью и конец пришел?

Нет. Он и слышать другого ответа не станет. Нет — и точка! И пусть хоть кто попытается возразить. Слишком долго Эдмунд Хейл ждал того, что нашел на краю английской земли.

Пусто. Темно. Тихо. Кострище давно выстыло. Эль просто ушла домой. Все хорошо.

Но тревога не унималась. Что-то было не так. Трава слишком уж мятая. Не устроила же она тут шабаш с местными фейри, в самом деле.

На плоской верхушке дольмена сверкнуло что-то звездой и раздался подозрительный шорох. Уставший конь всхрапнул, и на фоне звезд там шевельнулось что-то. Эдмунд, не теряя времени, бросился к камням.

— Где она⁈

— Мяу.

С тщательно свернутого свитера Оуэна на него поднял голову сонный Бесенок, свернувшийся на компасе Элоди.

— Ты⁈. — Эдмунд потянулся за котенком, и компасом, и свитером.

Она не оставила бы их здесь, если бы не… Если бы не что?.. Трава. Здесь был тот самый отряд.

— Мяу! — потянулся Бесенок и ткнулся мокрым носом в его ладонь, подставил голову на «почесать», пожаловался жалобно: — Мяу!

Компас был теплым то ли от тельца котенка, то ли от собственной магии, но едва оказался в руке — засветился ярче рассветного луча. А может, дело в браслете на этой руке, браслете, который она сплела из собственной пряди волос.

Эдмунд открыл крышку. Он никогда не заглядывал.

Стрелка закрутилась, а после указала в сторону океана. Дулайн.

— Она там?.. Бесенок, они забрали ее в деревню?

— Мяу.

Кот не дождался, когда его снимут, примерился, прыгнул доктору на плечу, потерся мокрой мордочкой в ухо.

— Поехали.

Ибо что тут рассуждать. Компас ведет. Она жива, раз он светел. А остальное… остальное решаемо.

* * *

Вокруг было холодно, сыро, пахло птичьим пометом и нещадно дуло. Но — зато — было отчетливо слышно родной океан. Элоди поморщилась, обхватывая себя руками.

Обхватывая себя руками?.. Они же были связаны — разве нет?..

Солдаты, легенда про фейри, липкие лапы капитана, ребра с подозрением на перелом… Ее передернуло, и она с трудом распахнула глаза. И тут же со стоном заслонилась от слишком уж яркого света.

— Вы пришли в себя, — радостно встрепенулся рядом знакомый женский голос. — Как вы?

И к ее лбу прикоснулась холодная дружеская ладонь. Элоди осторожно скосила один глаз.

— Мойра⁈ — удивилась она и закашлялась. Ударила себя кулаком в грудь, застонала от боли сразу и в голове, и в легких, а еще от того, что затошнило.

Не вырвало — и на том спасибо. Она вспоминала Мойрин совсем недавно — нечто это сон?.. Или бред? Или вовсе — ее таки повесили или сожгли, пока она спала, и таков рай?

Но ведьмы не попадают в рай, наверное. И в раю определенно нет сквозняков. Да и в аду теплее.

Элоди повернула голову туда, откуда выл ветер океан, а еще каркали ворону, и в глазах потемнело.

— Я так испугалась, когда вас тут увидела, — зашептала Мойра с Нижнего Пастбища. — И что у вас жар.

— Где… мы? — пробормотала Элоди, прикрывая глаза и откидываясь на холодную стену.

— В Дунагоре. На самом верху башни Дунагоре. Тут… страшно, но закат вчера был красивый…

Ох, кажется, сборщик… Ривз… что-то говорил про башню. Она помнила только болезненно яркие всполохи костра и разбитую рожу капитана.

— Но ты… ты-то что…

— Ах, я была в «Старом Гусе», когда пришли солдаты… — всхлипнула Мойра. — Они искали раненого тори и распускали руки на меня и Ифу, и я побила одного из них.

Элоди рассмеялась, не открывая глаз.

— Капитана Уэллса?

— Откуда вы знаете⁈

Такого мерзавца и могила не исправит, должно быть.

— Видела его разбитый нос? Это я.

— Ой, правда⁈

Элоди довольно хмыкнула. Мойра тихонько захлопала в ладоши.

— Как жалко, что я не ведьма, мудрая Луди… Я только дала ему между ног коленом…

Голова в хохоте запрокинулась невольно. Заслужил, подлюка!

— Все начали шутить, что вы его прокляли, — продолжала Мойра, — а он побагровел, велел меня бросить под стражу, и что потом… разберется. Но вы ведь не позволите, правда, Луди? Я… я лучше просижу до конца своих дней у постели козла Оуэна, чем…

Вот тут ее и вывернуло. На платье, по закону. На побитые ноги, и до боли в костях отозвалось колено. В него что-то залили вчера солдаты, прельстившиеся сокровищами… Вчера ли?..

— Конечно, не позволю… — поискала Элоди руку девушки, и та подставила ладонь, пожала крепко и тепло. — Он… не посмеет, обещаю.

— Мистер Ривз сказал, раз такое дело, чтобы меня в башню тоже, до выяснения обстоятельств, и чтоб я там в наказание о пленнице позаботилась. Я и не думала… что это будете вы. Как оно случилось? Вы же богиня, ведьма, селки! Вы… вы замуж вышли… Где же доктор?..

— Доктор… доктор добывает ногу для козла Оуэна…

— Но он точно придет за вами. Может… может и меня вытащит?..

Лучше… лучше пусть не приходит… Что будет, если он придет?.. А если не придет?..

Нащупала колечко. Теплое…

Нет, он, конечно, не сможет не прийти… Элоди трясло. Это просто горячка. Она простудилась в траве. И голову разбила. Мойра взялась обтирать ей лоб, и шею, и поить, и это было больно — губы были искорежены чем-то… Верно, ей же рот перетягивали. Мойра приговаривала дрожащим голоском:

— Капитан приходил вчера, но вам так плохо было, совсем били судороги, я боялась, что вы кончаетесь, и… и какая у Дулайна тогда надежда?.. Их преподобие Уэллс тоже был — ох и страшный он! — и говорил, что вашу душу мучает дьявол, а мистер Ривз приказал не трогать вас, пока не поправитесь, и не будете в состоянии говорить. Разрезал веревки, дал немного воды и хлеба, сказал заботиться о вас, пока это надо… — девушка тихонько заплакала. — Поэтому не умирайте, пожалуйста! И… сделайте что-нибудь…

Элоди вздохнула. Бедная Мойрин тоже натерпелась…

— Иди сюда, — открыла она объятия.

Белокурая Мойра, всхлипывая, прижалась, да так, что дух едва не выпорхнул туда, куда ему рано пока.

— На так сильно… У меня ребра сломаны… — прохрипела Элоди. — Я… пока я могу только спеть. Хочешь?..

— Да… — спрятала Мойрин лицо у нее на плече.

«Маленькая отважная ведьма» — так он говорил. Каждая женщина — она немного ведьма. Немного маленькая, и иногда очень много — отважная…

Он с брода пришел, что на Черной реке:

Сапоги все в грязи, рука на мече.

Улыбка — как буря над горным хребтом.

Сказал мне: «дева, налей, пока дремлет твой дом».

Поведал о войнах и короле.

О смерти, что ворон несет на крыле.

Я зашила рукав, где кинжал плоть достал,

Легко шрама коснулась — он весь задрожал.

Мойрин любила эту песню. И подхватила уже на припеве:

На Черной реке растет Роза,

Цветет она в залах, где смех.

Его боль забрала,

Он лишь имя назвал

И ушел со сменой погоды.

На Черной реке растет Роза.

Лепестки, пахнет кожею эль.

Она ждет весну,

Служит он королю,

И их письма реки смоют воды.

— Нас стережет священник — солдаты и мистер Ривз веселятся в пабе… — прошептала Мойра. — Давайте громче… Расшевелим этого черного индюка, а то он возомнил, будто он Бог на земле.

Элоди ошиблась с временем дня: свет, который казался таким пронзительным, принадлежал лучу рассвета. В решетку башни несся пронзительный ветер, свистел в ушах — или оно само свистело от удара? — и были видны разноцветные дома Дулайна, разбросанные по холмам, и серая сеть зеленых квадратов земли, и вечный океан. В воздухе кружились вороны, но что нам вороны, когда жизнь — сильнее?

С седых горных вершин спустился к нам снег.

Зимой мерзнет душа и огня меркнет свет.

Смастерила кушак для него из тряпья.

На железо и плоть обменяла себя.

Крестом он поклялся, что носил на груди:

«Я к жатве вернусь, дорогая, ты жди».

Танцевали всю ночь, и сгорела свеча,

Остались лишь тени: он, песня и я.

* * *

Песня его ведьмы-селки разносилась достаточно отчетливо, чтобы обвинить его мерзкое преподобие во лжи. Да и стрелка компаса не врала. Он никогда не видел, чтобы стрелка компаса была в состоянии показывать вверх. А эта — показывала.

И не будет он разбираться, наука это, магия или любовь.

— Никого не укрываете⁈ — прогремел рассерженный, утомленный до смерти Эдмунд. — А кто же поет там, на башне?

Преподобный Уэллс был вне себя от такого обращения. А особенно — от того, что ему угрожали. Деревянной ногой Мелвина — вот все, что нашлось подходящего в сумках. Ну, у нее отличная железная набойка.

— Это ведьма, осужденная на смерть. Как видите, она даже смерти не боится, — и он перекрестился. — Я прибыл, чтобы избавить слуг Божиих от таких, как она.

Он устал, он хотел спать, есть, валился с ног и переживал за свою ведьму. Которую осудили на смерть эти… господи прости, дурные сасанахи.

— И что же она сделала такого колдовского?

— Позвала камни, и они ответили светом. У нее был черный кот. Красное платье. Она прокляла капитана военного отряда.

— Знаете, ваше преподобие, черные коты иногда рождаются на свет. Красные платья шьют и надевают ко двору. Камни светятся от взаимодействия со светом — спросите Роберта Бойля, как в Лондон вернетесь. А что натворил капитан?

У него уже скулы сводит от ярости, как только он подумает, что. Священник замялся. Не хочет говорить. Дело ясное. Эдмунд насмотрелся на тех, кто имеет власть и не имеет мозгов. Или имеет их не в надлежащем тому месте.

— Домогался? — потемнел Хейл лицом, сжимая протез.

Священник вздрогнул, проследив за угрожающим жестом.

— Вы выражаетесь слишком уж грубо…

— Выходит, святая церковь покрывает такое поведение? — приподнял доктор бровь. — Что ж, я извещу короля.

— Короля⁈.

— Да, у меня с ним довольно тесное знакомство. Пускай узнает, какой беспредел творит его церковь в далеких землях. Знаете, ему на ваш фанатизм плевать с высокой яблони. Не знаю, что вас может ждать. Пропустите! Женщина ранена?

— При ней есть служанка, она ее выхаживает, да и она в состоянии петь, как слышите…

— Если не хотите, чтобы я проклял вас — немедленно испаритесь с моего пути, — потребовал Эдмунд. — Или я сам вас испарю.

И пусть обвиняет в ереси. Дулайну этот преподобие — сам ересь. А ссориться и драться с целой деревней ему самому себе дороже. В конце концов, жизнь — не только чтобы ее беречь. Он тоже не боится смерти, обсуждали уже.

На Черной реке растет Роза,

Цветет она в залах, где смех.

Кривой свет у двери

Считал ночи и дни,

Пока слухи лились темнотою.

На Черной реке растет Роза.

Лепестки, пахнет кожею эль.

Его имя шепча,

Гнала прочь печаль,

Но все ниже кружили вороны.

* * *

авторская баллада о Розе с Черной реки доступна к прослушиванию в аудиокниге «Песенник Элоди».