Мы — лишь люди, что однажды поддадутся вечности и проиграют ей, отдавая сердца на растерзание времени.

А. Дио. Тайна графа Одерли

Он хотел сказать ей так много, спросить так много, помолчать так о многом. О том, что ей надо чаще носить красный, и откуда у нее перегонный куб, и попросить спеть любимую песню.

А вместо этого лез по ставшей родной тропе, начиненный саквояжем и чудодейственными отварами. Поскальзывался в океан и впервые до пота на спине берег себя: слишком много держит Эдмунда Хейла теперь на этой земле. Хотелось легкомысленно смеяться и смотреть в небо.

Но надо было смотреть под ноги.

Больных он решил навестить по дороге домой. Потому что там подоит Ромашку, выпьет наконец «Снов Элоди» и свалится ничком на кровать, и после можно будет на свежую голову проанализировать все поползновения души и прочее.

Первым на пути был паб, Дермот наверняка жил наверху. В дверях встретила Мойра.

— Сасанах! Явился! Вся деревня гадает, куда ты подевался после того, как забрал инишморца. Говорят… — женщина заговорщицки понизила голос и наклонилась вперед, — что он тори?.. Ты его вылечил?

— Мойра, — покачал Эдмунд со смехом головой, — я пришел осмотреть Дермота. Явление Оуэна ведьма обещала вам через две недели.

— Но он у вас? Или… — Мойра ахнула, прикрывая рот ладошкой, — в камнях у ведьмы? Дольмен ведь не позволит!..

— А вот расскажи-ка мне про дольмен…

В животе забурчало. Ох, верно — они же с Элоди не ели сутки. Хоть бы у нее нашлось что. Эдмунд порылся в карманах камзола и вытащил пару завалявшихся монет, звякнул о пивную стойку.

— И подай кусок пирога.

— Ох, сасанах, зима-то бедная была, на ренту все ушло как есть. А теперь еще наши разбились, без рыбы вернулись! Когда остальные воротятся — одному Богу известно, погода-то видите, стоит какая? Этого на пол-куска всего хватит.

Доктор Хейл вздохнул. Цены в Дулайне растут не по дням, а по часам.

— А если я отдам тебе молоко с утренней дойки?

— Ну, хорошо… — ломаться Мойра не стала. — Только приготовить надобно…

— Вот и договорились. А я пока к Дермоту поднимусь.

— Постой, сасанах… — тронула женщина его за рукав. — Ты-то не из наших краев, вот и не знаешь. Там, где домик ведьмы теперь стоит, раньше дольмен был. Место силы, бурреново сердце. Прежде там королей хоронили, друидов, с богами договаривались. Камни живые, сасанах. Они дают, но и забирают равноценное. Если кто обещал чего, а долг не вернет.

Бывало, человек раненый к ним придет, попросит жизни — и встанет на ноги, а через год-два у него ребёнок родится мертвым, или жена в море утонет, или корова сдохнет. Буррен не даёт просто так. Он берёт равноценное. Или души кусочек, или память, или голос, или… любовь какую-нибудь. Если жертву не дать — жди беды.

И ведь правда верят в такое. На дворе Реставрация, век науки, а они на краю земли по-прежнему видят фейри в каждом камне.

Впрочем, после произошедшего сегодня в пещере может ли Эдмунд это утверждать с прежней уверенностью?.. Уважать то, чего не знаем? Эдак ловко Элоди ввернула.

— Но дом же построил кто? — не удержался Эдмунд от скептицизма вслух.

Мойра с Нижнего Пастбища хмыкнула недовольно, насмешливо.

— Разломали его твои сородичи, когда Кромвель пришел. Насмеялись над нашими святынями, били тюленей — а ведь души людей у них, в глаза посмотреть достатошно! — да только не прошло оно им даром. Потонули один за другим, исчезли. А потом появилась там мудрая Луди, как знак победы Эри. Вы не думайте — она или богиня, и все ей тогда можно, или ведьма, которая тоже камням отдала что-то за свою силу…

Отдала, конечно. Право на жизнь и любовь. Неужто уважение Элоди простирается так далеко, что она готова дать суевериям опутать себя?.. Надо будет сегодня же посидеть над шпатом и гнилушками.

Призрачные всадники… И она что-то твердила про цену… О том он спросит Эя. Тот всяко поразумнее кухарки с любовью к зачарованному молоку будет.

Дермот спал также безмятежно, как и Оуэн на своем алтаре. Ифа, сидевшая у изголовья, застенчиво сообщила, что это мать принесла настойки и вот… у папы жар наконец спадает. Он так переживал, выжил ли дядя Оуэн. Ведь доктор его спас?..

Что ж, вот и понятно, кто приходил к мудрой Луди утром. И от кого она узнала про то, что Оуэн — тори. Не ходит ли и Дермот в повстанцах?..

Рана не гноилась, хотя и отек не спадал, особенно на двух последних стежках шва. Эдмунд сменил повязки, постарался сложить шину удобнее.

— Ифа, — потрепал он девочку по голове, — передай отцу, что доктор хоть и сасанах, но слово держит. И свое, и ведьмы. И усилия его были не напрасны.

Сквозь нетопленый очаг потянуло ароматами лука и мяса. Ифа сглотнула слюну.

— Ты ела, девочка?

Она поджала губы. Замотала головой.

— Мы… папа не может работать и за лодку надо заплатить, так что едим раз в день. Вечером. Что останется после гостей.

Эдмунд долго и не думал.

— Тогда спустись и поешь за меня. Я заказал у Мойры, но упаду в тарелку носом — так спать хочется. Жалко пирога. Да?

Ифа нерешительно засмеялась.

— Но, доктор сасанах, это милостыня, а мы…

— Это услуга. И нет — не плати, пожалуйста. Вы ведь доктора не звали? Я пришел по доброй воле. Потому что у тебя хороший отец. И я чересчур ответственный.

Просто рука не поднималась брать деньги.

* * *

Элоди ходила от алтаря к океану и от океана к алтарю, окончательно отдернув занавеску. Бесенок то и дело попадался под ноги, вешался на подол, но ведьма не в силах была его замечать. Внутри бурлило какое-то странное, забытое в юности чувство. Там, где осталось желание всех несбывшихся поцелуев. Пузырьками прыгающего источника, что под Безье. Смешками, вырывающимися в кулак. И уши горели.

Как он поправил ей волосы — такой простой жест — а внутри все аж задрожало и растаяло. Это страшно. И прекрасно.

Солнце белым пятном дышит сквозь тучи. От влажной земли поднимается пар, и мир словно немножко розовый, как и все эти ее странные мысли. О том, как он улыбается, и на левой щеке появляется ямочка. Нет, это невыносимо!.. Элоди топнула ботинком. Трава… лодыжки даже сквозь шерсть чулка промокли.

Ох. Он оставил коня! Бледный, в яблоки, пасется на вершине буерака. Значит ли это, что и он растерялся?.. От того, что случилось и не случилось между ними?.. И попросту забыл? Полез на тропу… Хоть бы не свернул себе там шею.

Первой мыслью было вскочить верхом и мчаться к нему. На завтрак и…

Или пусть бы свернул! Merde.

Довольно, ma cherie. Тебя не звали. И даже если позовут — это все неприлично, неправильно и непотребно. Слишком скоро и слишком «в омут с головою». И дело даже не в том, надо ли это Эдмунду или ей показалось. Не в том, предает она таким образом память о Бастьене или нет. Не в том, что жизнь не будет подчинена трагической любви. Дело в том, что вообще шевельнулось внутри нечто настолько безумное. Да что там шевельнулось — развернулось на целую строчку гальярды. Она была уверена, что стала старше и мудрее.

«Мудрая Луди», в конце концов!

Но, видать, сердце человека — не дольмен. Тот требует платы, а сердце идет в расход просто так. И… кто знает: легенда о том, что камням надо платить — это истинная правда или просто утешение для отчаявшихся сердец? Каковым ее сердце вдруг быть перестало.

Жуть.

Элоди вернулась к алтарю, осматривая стены будто в первый раз. Кристаллы на потолке питаются дневным светом. Отдают ночью. Потому и светился дом, когда она лежала на берегу у пещеры. Вдруг у того есть причины, объяснимые наукой?..

Нет. Потому что тогда она — глупая гусыня, что пряталась за легендами, только бы не жить.

Алтарь вот тоже чуточку светится же. Хочет жертв. Да?

С алтаря на нее с ужасом и восхищением смотрели серые глаза раненого тори.

— Неужели… богиня Эри? — прошептал тот одними губами.

Элоди поджала свои. Запахнула плащ над красным платьем.

— А ты кого ищешь, Оуэн?

— Я… я хотел бы ногу.

Она кивнула. С сочувствием положила руку пациенту на плечо.

— К сожалению, ее больше нет. Иногда, Оуэн, то, чего мы хотим, вернуть невозможно. Зато… потери открывают новые горизонты.

Скорбь на лице тори смешивалась с болью и отчаянием.

Элоди рассеянно и ласково трепала его по плечу.

Вот оно. Вернуть нельзя. Но новые горизонты — открылись… Страшно перестать быть тем, кто ты есть. Даже если это был не совсем человек… Тем более страшно!

— Вы знаете, что камни дольмена требуют жертвы, правда?

Оуэн сглотнул, замирая.

— И… зачем им понадобилась моя нога?

— В обмен на вашу жизнь. Доктору Хейлу пришлось для того крепко потрудиться.

— Сасанаху? — выплюнул Оуэн.

Элоди рассмеялась.

— Вот так ирония, правда? Тори спасает сасанах. Совершенно бескорыстно. Только навредить ему, Оуэн, — сделала она страшное лицо. — Дольмен заберет у тебя вторую ногу. Или еще чего похуже!

— Богиня, — перекрестился слабой рукой Оуэн, — я сделаю все, что скажешь! Молю, только не гневайся, не отдавай меня призрачным всадникам…

— За тебя сражался доктор Эдмунд Хейл. Не щадя собственного живота. Готовый на сделку с дольменом и самой смертью. Знаю, ты не рад тому, чем пришлось пожертвовать. Я тоже надеялась на лучшее, но во всякой борьбе приходится идти на жертвы, не так ли? — Элоди поправляла свитер вокруг его головы, осторожно проверяла пульс, компас — тот светился. А Оуэн кивал, пусть и подернутый испариной. — И не сам ли ты эту борьбу затеял, Оуэн?

Приложила ладонь к его лбу. Повстанец прикрыл устало глаза, но расплылся в улыбке.

— Спасибо, богиня… Нашла утешение для страждущего сердца…

— Местные зовут меня мудрой Луди. Пока ты в Дулайне, Оуэн, обещай забыть о вражде с сасанахами. Слушайся доктора. И тогда сможешь выйти за его пределы и творить что угодно. Такое обещание берет с тебя дольмен, не так ли? — она обратилась к потолку.

Потому что правда это или нет, а уважения никто не отменял… Как говорил славный Жан-Батист Моро. Должно быть, совсем седой теперь…

Ведь мы лишь люди.

У входа протяжно заплакал Бесенок. Ох, голодный ведь совсем! И она, кстати, тоже.

* * *