Ты не видела белых ночей и сторон Петрограда,

Он не знает хитровских дворов и булгаковских мест.

Он не сможет тебя никогда проводить до парадной,

Да и ты не узнаешь, какой в его доме подъезд.

В. Сюткин. Москва-Нева.

Маша.

Нет — разумеется, это отлично, что у Вартислава есть идеи, но не такие ведь, как прятаться в замке! Они находятся не в его средних веках. Кто знает, что там сейчас, между ее оперой и его домом⁈.

— Не глупи, Варт, — Маша честно попыталась сказать это спокойно, как если бы по-прежнему считала его опасным для общества индивидом.

Безопасный для общества индивид как ни в чем ни бывало обернулся:

— У тебя есть иная мысль, трясогузка?

— У меня есть мысль, что нельзя рубить с плеча. И, вообще, я уже тебе говорила — я не трясогузка! Я старше, имей уважение! На целых… — Маша срочно посчитала на дрожащих пальцах: — шесть лет! Вот!

Это безнадежно много в данном случае!

— Неправда. Я старше тебя на четыре века, что мне шесть лет? Так что слушай старших, — довольный собою упрямец выскочил в своих ботфортах прямо по колено в холодную, перемежающуюся с прозрачными льдинами воду и потянул лодку на себя, в сухие камыши.

Но тут же охнул, схватился за плечо, кривясь от боли.

— Ага, — злорадно прищурилась Маша и выпростала указательный палец. — Старшие слишком много о себе воображают.

Встала в лодке, чтобы показать задаваке, где раки зимуют. Но не нашла. Ни раков, ни… смелости выскочить в воду, а до берега… далековато. До такого ненадежного берега. Где никто их лишний раз привечать не станет. Не потому, что девятнадцатый век плох, девятнадцатый век — наверное, лучшее, что можно было бы выбрать из всех времен, но…

Но после него грянет Первая мировая, и все рухнет в бездну. Сколько ей лет будет?.. Шестьдесят? Или сорок? А может, она успеет скончаться?..

Хотя скончаться она может и сегодня даже. И вообще — бедняков хватает в каждом, и именно таков их статус. Маша подхватила уцелевшую в шквал под их тушками почтальонку.

— Что ищешь? — продолжая морщиться от боли, подбрел Вартислав и таки схватил лодку одной рукой, потянул за собой.

Та нехотя двинулась, но Маша от движения больно шлепнулась на пятую точку, и в голове шлепнуло.

— Поаккуратнее, а!.. Деньги ищу. Налички у меня немного…

— Налички?

— Наличные. Бумажные деньги.

— Бумажные⁈

Маша фыркнула, торжественно вытянула единственную сотку.

— Вот. Такие у нас деньги в двадцать первом веке, — и предъявила четырехсотлетнему бастарду. — Их носить легче.

Четыре столетия ему и хвостик из двадцати семи лет. Воображала.

Вартислав насмешливо принял здоровой рукой купюру, помахал ею в воздухе:

— Это деньги, хочешь сказать?

Маша пожала плечами.

— Чаще мы платим карточками. Ну, это, типа такой виртуальный счет… В смысле, банковский, настоящий, а я просто подтверждаю, что вот такая сумма идет, например, в твой карман… Примерно, как чековая книжка, только без похода непосредственно в банк, — осенило ее. — Банковская расписка там, знаешь?..

Вартислав не выглядел заинтересованным, зато внимательно присмотрелся к сотке с тыльной стороны, перевернул и вдруг едва не проорал:

— Ягелло⁈ Владислав⁈

— О, ты его знаешь? — заинтересовалась Маша.

— Да все его знают! Разгромил нас при Грюнвальде двести лет тому… — жар в голосе Вартислава потух. — А теперь его на деньгах Штеттина чеканят⁈

— Ну… а он разве не поляк?

— Польский король, ты хочешь сказать? Польский, еще какой польский.

— А ты?

— А я — Грифич, померанец, — приосанился Вартислав. — Ты не ровняй.

— Но ты говоришь по-польски!

— Ты тоже. А пишешь по-русски.

— Ну, это…

— Давай руку, — прекратил одним махом Вартислав их перепалку и протянул здоровую ладонь.

До берега уже было недалеко, можно и допрыгнуть, если на нее опереться. Но купюра — купюру он при этом уронил в воду! Маша ахнула и полезла доставать: немаленькие деньги ведь! Пусть для этого… гм… княжича они и не значат ничего, еще и кровного врага напечатали, негодяи!

И вообще, кто бы ожидал, что княжич из семнадцатого века — такая заноза⁈ Как они относились к Российской империи тогда?.. Как впросак не попасть?.. Еще выкинет в Одру…

А как относятся тут теперь? Тут ведь Пруссия теперь бал правит?..

Емое, никак не поймать, не вывалиться бы…

— Оставь, здесь бумага ничего не значит.

— Почем знаешь⁈ Может, и значит.

Хотя он снова прав, разумеется. Кругом прав. Кроме замка. Коварная денюжка мелким водоворотом нырнула под лодку. Как денюжкам и положено. А Маша осталась с носом. Как это обычно бывает.

— Все равно — они мои, а ты выкинул, — справедливо надулась она. — Потом и кровью заработанные.

— Еще заработаешь. Мари. Такие, какие тут пригодятся. Ты хочешь, чтобы тебя буран превратил из сварливой бабы в снежную?

Терпения Вартиславу не занимать — не признать нельзя. Маша вздохнула, приняла его ладонь и прыгнула на землю, не замочив легких фальшивых уггов. Решила не обращать внимания на «бабу». Она и так ему нервы треплет как хочет. Потому что они в принципе у нее самой в ошметки потрепанные.

— Ты уверен… что нам твой план не аукнется?

— Как я уже сказал — другого у нас нет. Правда?

* * *

Вартислав.

По чести говоря, девица из нового века Вартислава Грифича замучала, но с ней было все же спокойнее, что ли. Ежиться, слушать забавные поучения и одергивать фырканье — и нарастающая боль в плече и голове, как и странное происшествие, не казалась столь невозможной и столь невыносимой.

Он сам не ожидал, что к ней привыкнет, станет доверять и беречь, а всего несколько часов тому ведь опасался удара дагой из-за куста. Что к кому бы то ни было привыкнет. Кому бы то ни было станет доверять и беречь.

Вартислав и доверие — вещи несовместимые всю жизнь были. А тут — прошу пана.

Вартислав даже крякнул, карабкаясь по скользкому крутому бережку к заветной тропке — изрез берега спутать он не мог бы ни с чем.

Еще и этот бог с зеленой короной… А уж как железо, уголь, толпы пугали!. Взрывы странной невероятной разрушительной силы, подчиненные людям. С пушками, с такелажем, со штормом и торговыми интригами что делать — Вартислав не сумяшеся знал, что делать. А вот с этим всем, что на голову свалилось, как снег с неба…

Снег тоже валил почем зря, все пуще застилая глаза. Мокрый и надоедливый, промозглый.

И позади кряхтела такая странная Мария, что тоже хорохорилась и пугалась, и он будто бы был впервые не один супротив всего белого света. И от того тепло где-то за грудиной делалось, аккурат будто бальзам на рану от клинка предателя. Что теперь давно умер сам, а Вартислав живет…

Выход к реке прямо из замка, минуя общую сеть подземелий, ему показал отец еще в отрочестве. На черный день. Ведали ли о нем Франц или Богуслав — одному Спасителю известно. И тем более — ведали ли те, кто взрывал крепостные валы.

Вартислав, пусть и бастард, заслужил веру старого Грифича — этим он гордился. Вера — не титул, но значит гораздо больше. Пусть после смерти никуда ее не заберешь…

И он отцу верил — что ничего из этой службы верой и правдой дому Грифичей для Вартислава не будет. Таков уж был отец. И с тем следовало смириться да жить, как умелось.

Новый взрыв заставил пригнуться и вздрогнуть обоих. Земля под ногами жалобно загудела.

— Наверное, динамит… — прошептала Мария позади. — Судя по кино, в девятнадцатом веке его уже вовсю использовали… Если мне не изменяет память, то в Щецине правда была крепость когда-то. Всюду ведь остатки стен по городу разбросаны, развалины Бисмарка и прочее… но я понятия не имела, что она разрушилась не сама по себе или не после мировой войны! Вообще не задавалась вопросом, как… А ее рвут динамитом⁈. Свои⁈.

— В мое время жили без бастионов, — поделился Вартислав. — Хотя для защиты от морского разбоя — что может быть лучше?.. Так зачем они их ровняют с землей?..

— Я даже не представляю… Варт.

Девица упорно называла его Вартом, на свой собственный манер. В отместку он сократил ее до «Мари», а трясогузка и не заметила. Перешли на «ты», и это было такое нормальное, не пренебрежительное «ты», к которому Вартислав привык. Пусть и собачились больше всех прочих.

Тропы не осталось, а рельеф на подступе к замку изменился, как гребенкой выровняли, еще и мостовая пролегла, но знакомые старые валуны Вартислав приметил. Он очень надеялся, что заветный ключик на шее еще спасет его, что тот самый «черный день», который вдруг наступил намедни, удастся пережить. И каждый следующий.

И, вообще, что это его новое начало. В жизнь, о которой он прежде не мог мечтать, в жизнь, где никто не знает о нем и не станет тыкать «бастард Грейфов».

Просто счастье, что валуны при перестройке не задели. Варт с трудом протиснулся между зубчатых выступов. Там.

— Дуплет не порви, — велел он склочной девице-трясогузке, которая лезла следом.

И правильно.

— Ты… правда уверен?..

Дверка была на месте. С замиранием сердца Вартислав поднес ключ к замочной скважине, едва видной в полумраке между снегопадом и тенью камней. Рука дрожала, как ни силился он удержать ее силой в твердости, в отвор даже не сразу попал… Заскрежетал замок упрямо, будто ногтями по залежам мела, не провернулся ключ, не скрипнула дверь.

Варт почуял, как дрогнули колени, а рана между сердцем и лопаткой холодной жилкой забилась на все тело. Подвел. Подвел не только себя — не самое большое лихо — но еще и Марию, что доверилась его обещанию.

Оперся о полный паутины валун плечом, отер вмиг взмокший лоб. Попытался ключ провернуть сызнова, и снова тщетно.

— Постой, — остановила его Мари за руку. — Так только сломаешь. Он же два века как минимум, получается, не использовался, истлел, наверно, совсем.

Протолкнулась, боком в его бок вжимаясь, как там, на лодке. Серьезная такая, будто она тут дело знает. Наклонилась, словно увидеть что можно.

— Поменяли замок, Мария.

Все кончено. Они замерзнут в буран. Он уже и шагу сделать не сможет. Падай и умирай. Вартислав повернул к себе упрямо трясущиеся ладони. А внутри все больше морозом бьет.

Но трясогузка не смутилась, вытащила из своей драгоценной сумы очередную диковинку, неожиданно вспыхнувшую голубоватым светом. Вартислав, сползший спиной по боку валуна, так и остолбенел.

Мари между тем светила маленькой дощечкой прямо в нутро замка, присела даже рядом, носом в железо тычась и щурясь.

— Не заржавел! — объявила довольно. — Просто засорился. Попало там что-то, наверное… У тебя же нож есть — почистишь? Ой, плохо тебе опять?

Что за тараторка… Вартислав молча вытащил нож, потянулся к отвору, да руки все дрожали, и попасть не мог никак. Мари посмотрела на него в своем голубом свете как призрак почти, и сказала решительно:

— Дай сюда.

И, уже ковыряясь в старинной двери его отца, бормотала едва слышно:

— Что я делаю вообще?.. А если там внутри нас схватят как воров? Или замуровали твой ход?.. Поверила парню пятьсотлетней давности… Что за дурында Марион… Хотя, а что еще было делать?.. Найти убежище — первое правило при кораблекрушении, а это почти то же самое. Последний заряд трачу… О, щелкнуло! Смотри!

Тычок в бок заставил его, млеющего в горячке, приоткрыть один глаз.

— Наверх не дотащу, — пригрозила Мари. — Еще парацетамола дам. Но… это последний, понимаешь. Потом надо будет лечиться тебе… И врача где достать, я не представляю… Ах, ты ж не знаешь такого слова. Лекаря, я имею в виду…

Губы у нее задрожали, а Вартислав усмехнулся с доселе незнакомой ему нежностью. Вспомнил вдруг, как она его у костра плащом укутала, а он думал, что ассасинка… Протянул ладонь, коснулся щеки.

— Я обещал, ты не будешь одна. Давай… свое зелье.

Пришлось глотать кисло-сладкий порошок добровольно.

Она крошила карандаш его дагой, а он смотрел. Мари приговаривала, что в некой старинной книге под названием «интернет» читала, будто графит — хорошая сухая смазка, и как хорошо, что на нее иногда находит и она читает все подряд… И еще бранила Варта, обзывая Ромео недоделанным, и что это он тут ей в лицо лезет и предсмертные обещания раздает — рано умирать!

Причитала, как обычно, о всякой забавной и милой ерунде.

И потом дверь подалась, а зелье помаленьку начало действовать.

— Мы это сделали!.. — торжественно прошептала Мари, подставила плечо и они шагнули в холодный подземный ход.

День был совершенно черен, но отчего-то Вартислав чувствовал его иначе. Будто впервые случилось что-то по-настоящему важное таким вот странным образом.

* * *