Мимо текла, текла река,
Плыли куда-то облака,
Шел человек, была дорога нелегка,
И человек мечтал о том,
Что он построит где-то дом,
И поселится счастье с ним
В доме родном.
В. Ахундова. Мимо текла река
Маша.
— Скорее, — шептала она ботинкам Бороды, торчащим из лаза в стене.
Там что-то происходило. Там стреляли, говорили. Голос Варта. И что-то еще… Большой Борис сказал, что слышит «гада Лемешева» и полез разбираться, и, по ходу, застрял…
Ну вот за что ей такое⁈.
Но что-то прогремело, выстрелило, закричало внутри, ноги Бороды дернулись…
Маша грызла ногти.
И вот здоровяк наконец попятился назад. С пыхтением, весь в пыли, ошметках чего-то и крысиных всех этих штуках…
— Не пролезть, — пробормотал. — Гад Митька, только ранил!
— Кого ранил? — испугалась Маша.
— Да не видно ни черта — лампа у них потухла…
Такое объяснение не удовлетворяло ни капельки.
— Пусти, — потребовала Маша и полезла в лаз, куда еще более клаустрофобический, что на другом конце той комнаты. В юбке лезть куда менее удобно, чем в джинсах, цепляется, зараза…
Темно, хоть глаз выколи, но кто-то пыхтит и охает, и тикает что-то… Тикает!
Хорошо, она захватила телефон с повербанком, и там еще половина заряда! Включила фонарик, и… обнаружила на пустом грязном полу Краузе, заслоняющегося рукой от луча света.
— Фриц?.. А где… где Варт и Лемешев?
— Машенька?.. Но вы… что это у вас в руках?
— Волшебная свеча.
— Как раз вовремя! Посветите же мне! — обрадовался инженер. — Осталось немного.
— Но…
Емое, Фриц сидел над бомбой, ну прямо кино… Только если она рванет, будет не кино…
— Кто-то бросил нож в Лемешева, пока он держал меня на мушке, — пробормотал Краузе, осторожно отсоединяя проводок за проводком от часов. — А потом они боролись, шуршали, ругались, а теперь… их нет.
Внутри все плясало. А он не волновался, что ли? Да нет — вон, на лбу пот выступил… И пальцы дрожат.
— Машенька, не поможете мне? Вот это подержать…
— Это Борода бросил…
— Борода⁈.
— Лемешев его предал — воспользовался контрабандой для политических целей и замарал его доброе имя. Я расскажу Жаклин, пусть она напишет…
— Вы уже второй раз ее упоминаете. Ваша подруга?
Маша держала один проводок, а Фриц распутывал часы. Методично и осторожно, но ему это явно многого стоило. Он нервно улыбнулся.
— Машенька, расскажите. Что угодно. Или я с ума сойду.
Она тоже. Хорошая идея.
— Ну, Жаклин Дюссолье — парижская журналистка. Отважная, дерзкая, отчаянная.
Варт же ранен. Если Лемешев его прибьет? Да и куда они делись? Не наверх же. Неужто в лаз полезли? Как там драться? Они ведь дверь не закрыли тогда на ключ… Ключ был у нее, а последним лез Варт. Он сбежит…
— Как вы?
Маша тихо засмеялась. Боже, какой сюр.
— Да вы что, тут уж никакого сравнения! И с ножом обращаться умеет, и очаровывать с первого взгляда…
— Вы тоже умеете.
— Ох, Фриц… Мне правда жаль, что я с вами так. Простите.
— Пустяки. Вам нужно было выжить, верно?
— Верно… — Маша закусила губу. — Но это не оправдание.
— В конце концов, — Фриц снял последний проводок и с замиранием сердца отложил бутылочки в сторону, — я ваш инвестор. Расплатитесь.
И отер пот со лба наконец, и ей улыбнулся.
— Все.
Маша только теперь и выдохнула. Но из лаза потянул сквозняк. Дверь открыта.
— Фриц, вы… сделайте с этим, что там нужно… А я не могу Варта бросить.
— Машенька, — он сжал ее ладонь, — одна вы никуда не пойдете. Борода здесь?
— Что?..
— Здесь! — донеслось из лаза басом.
А говорил, о Бороде никто не услышит.
— Забирайте ваш товар, — сказал Фриц, собрал бутылочки в солому, проложил тканью. — И исчезните.
— Меня это очень устраивает, — протянулась из лаза рука. — Нитроглицерина от «Коромысла» не было, лады?
— Думаю, комиссару ваше предложение понравится.
— Бороды тоже не было.
Вартислав.
Дверь тайного хода оказалась открыта!
Мелкий Лемешев добрался до выхода намного быстрее широкоплечего Варта. Но Лемешев был ранен, в лодыжку. С такой раной не побегаешь. А у Варта — двойная доза антипирина в животе.
Над Одрой светила луна. Ясная ночь. Лемешев удирал к реке, оставляя кровавый след. Обернулся, споткнулся, вскинул револьвер… Варт вовремя бросился на жестко неприятный наст. Нашарил револьвер. Теперь можно. Прицелился, лежа, но мишень слишком уж была далека и нестабильна — и стрелком он хорошим не был. Выругался, побежал следом, припадая на свое колено и хватаясь за ребра.
В какой-то момент поскользнулся и покатился кубарем. Когда сел — в глазах кружилась пространствами земля и луна, и непонятно, что сверху, где берег и кто он такой. И зачем, собственно, гонится за беглым контрабандистом. Поднялся, шатаясь, озираясь и понимая, что, кажется, это все, на что способен антипирин.
— Варт! — раздался крик наверху, крик, которого тут явно быть не должно.
Но к нему со всех ног — вернее, заложив подол плаща и юбки между ног вместо саней — мчалась несносная Мари Ветрова. Подкатилась, перевернулась, вскочила, тоже шатаясь, и схватила за плечи, ощупывая:
— Живой?
Снова раздался выстрел, и он хотел инстинктивно ее прикрыть, но Мари просто смела его в снег.
— Мари! — зашипел. Сразу сознание вернулось — вот же безумица! — Я приказал дома сидеть!
— А ты пока на мне не женился, чтобы приказывать, — зашептала она горячо, переваливаясь на живот, напряженно высматривая Лемешева на берегу. — А и женишься — не позволю. Только со-ве-то-вать-ся! Понял?
Ну вот как с ней такой быть?
Она почти смеялась, тряся этим указательным пальцем перед его носом. Несмотря на то, что дыхание рвалось наружу со свистом, он тоже тихо рассмеялся, поймал и поцеловал этот своенравный пальчик.
— Сумасшедшая… Мне его не догнать, Мари. Я и встать не знаю, смогу ли.
Они лежали на снегу, прижавшись друг к другу, и видели, как Дмитрий Лемешев скачет прямо над рекой.
— Может, и наплюем? Фриц бомбу обезвредил, Борода забрал нитроглицерин с глаз долой…
— Борода⁈
— Да, это он метнул нож в Лемешева и спас нас всех. Он решил исчезнуть.
— Ты снюхалась с контрабандистом⁈
— Ты же меня не арестуешь? Он ушел и больше не вернется. Жалко чертежей, конечно, но война все равно случится. Через двадцать пять лет — помешаем мы ему или нет…
Варт больше не мог чувствовать плечо трясогузки и ничего не предпринять — прижал ее к себе, и вышло, что они как-то уютно перевернулись, и теперь смотрели не на реку, а на луну и звезды. И созвездие с поясом Ориона висело прямо над горизонтом.
— Через двадцать пять лет… Это еще четверть столетия. Наши дети успеют вырасти и даже, может быть, родить нам внуков.
— Дети⁈ Внуки⁈ — отчего-то ужаснулась и дернулась трясогузка.
— Конечно. А как иначе?
— Ну… — она вытянула пятерню к небу, разжала, сжала. — Один ребенок у нас уже есть, Варт. Михась. Теперь его родители отправятся в тюрьму за то, что сделали. Мы ведь не можем его оставить?
Он потянулся и поцеловал ее в висок.
— Тогда точно внуки будут через двадцать пять лет.
— Надо будет уехать в Швейцарию. Там будет спокойно.
— А как же лавка?.. «Грифон» ведь…
— С собой заберем.
Но мирную беседу о прошлом прервал отчаянный крик. И… съезжающий по склону на крышке ящика Краузе.
Маша.
— Фриц⁈
Долго они все равно бы не могли разлеживаться здесь.
— Скорее, — подвинулся на крышке ящика инженер. — Он не должен уйти!
— Почему? — не понял Варт — хотя почему-то понял фразу на русском. Ну, ладно. Именно эта фраза звучит на польском похоже. Можно догадаться.
— Он украл планы военных кораблей. Обронил один документ, — продемонстрировал взволнованный Фриц из кармана, но не успела Маша рассмотреть — спрятал. — Ну же! Без вас я не справлюсь.
И так вышло, что они втроем — Варт запыхтел, что сядет посередине, потому что Мари нельзя сидеть с инженером впритирку — полетели к реке едва ли не со скоростью ветра. И долетели, а Лемешев… балансировал на краю, выпучив глаза на… Виадруса в компании Жаклин Дюссолье прямо на льдине.
Оглянулся на шум, покачнулся, и… свалился в ледяную реку, забарахтался… И его подхватило внезапно резкое течение.
Маша подбежала к кромке берега одновременно с Фрицем, простершим руку, покачнулась… И ее поймал Варт, дернул на себя, и она впечаталась в его полную намерзшего снега грудь. Сама такая же… А все равно отрываться как-то больше не хочется.
Примечательно, что льдина с Виадрусом и Жаклин как раз не двигалась.
— Бонжур, — весело сказала Жаклин, одновременно что-то записывая в блокнот.
Тогда Фриц заметил льдину. И остолбенел, конечно же.
Виадрус посмотрел туда, куда унесло Лемешева. Он пытался бороться с течением, но уносило шпиона все дальше. Со всеми планами на крейсеры и будущее…
Жизнь такая хрупкая, вообще…
— Может, отправить его куда-нибудь в тринадцатый век?.. — задумчиво протянул бог реки Одра. — Думаю, это будет весело.
И почесал в бороде из водорослей.
— Мало тебе нас? — пробурчал Вартислав, не переставая прижимать к себе Машу.
По сути, в жизни мы взять с собой много не можем. Только себя. И иногда — того, кто решит идти рядом. Не кусочек дороги, а вообще. А все остальное — контрабандисты, политика, грядущая война, шоколад — это фон. Сеттинг, как говорят в видеоиграх.
Бац — и сеттинг меняется. Эпоха, люди, города, обстоятельства… И только ты — чуточку другой, но одновременно все тот же. Прижимаешь к груди самое важное на свете и тихонько дышишь. Жизнь идет вперед. И ты тоже.
— Если я не вмешаюсь — и вовсе утопнет, — философски пожал Виадрус зелеными плечами, в луче луны вообще эльфийскими какими-то. — Или, может, вы, ребята, хотите домой?
— Домой? — они с Вартом переглянулись.
Если каждый может быть собой, и достаточно стоять рядом и ничего особенного не делать, чтобы всем было тепло и уютно… это ведь и есть дом.
И им достаточно — воину двадцати шести лет и четырех столетий от роду и девчонке, которой всего тридцать три стукнуло…
Стоишь и твой дом бьется в груди у него, а его — у тебя. Пополам.
— Мы уже дома, — уверенно заявил Варт.
Никаких сомнений. Звезды здесь как светят — ослепнуть можно…
Виадрус вздохнул тяжко.
— Влюбленные… Доставить вас к мосту? Лодку могу дать. Побитые вдрызг, еле стоите.
— Мы… — проговорил Вартислав, не отрывая лучистого взгляда от ее глаз (или губ?..), — лучше пройдемся… Да, Мари?
Она завороженно кивнула.
— Пешочком… Луна так светит… Грех не прогуляться.
— Дивная ночь, — подтвердил Варт и подхватил ее под локоток.
И ничего, что у него колено, у нее ребра, и у него ребра, и только что встать казалось невозможным… У них четверть века и намного больше, потому что жизнь — она штука упрямая и так просто не останавливается. Она вообще не останавливается, и пока мы с ней по дороге идем, вдыхая полной грудью, храня свой дом внутри и снаружи… Мы живы.
Под луной, пешочком.
— Ты пахнешь шоколадом, — тихо засмеялся Варт. — Знаешь?
— Это не я. Это наш город.
— Наш с тобой.
Откуда-то будто из прошлого донесся ворчливый окрик Фрица:
— Плащ возьмите! Мороз на дворе!
И им прилетело по головам, и вообще не больно, и они оба рассмеялись, будто не осталось больше ничего на свете, кроме их двоих. Тот самый, шерстяной, княжеский. Укутались напополам, брошью застегнули…
И даже на каком они сейчас свете — дело третье.
Оно всегда третье.
Правда, в свете девятнадцатого века прозвучал еще в последний раз Краузе:
— Мадемуазель… это вы Жаклин Дюссолье?..