В дальней стране, укрытой зимою,
Ты краше весны и пьянее лета.
Мельница. Королевна.
Вартислав.
Мясная лавка оказалась закрыта. Соседи сказали, что Лемешев и сын собирались в Берлин, продавать свой вюрст на ярмарке. Поезд отходит… да уже отошел, ровно в полдень же, херр инспектор, сами знаете.
Адлер в доме Михася и Дарьи тоже не нашел ничего. Родители ушли на смену.
Так что оставалось идти на верфь и найти их. Дарья и Филип Прохоровски… И Лину — может быть, ее переубедит состояние бабушки. И девушка расскажет, что и к чему…
Только вернулся в «Грифон» за плащом: внезапно заинтересовавшийся следствием Краузе отпаивал на оттоманке фрау Фрунзе. Обеспокоенная Мари ходила из угла в угол, обхватив себя за плечи.
Встрепенулась, едва он вошел. Схватилась за рукав.
— И что?..
Мотнул головой.
— Лемешевы уехали. Или скрываются.
— И что теперь?.. Тебя… отпустили?
— Дело не в «отпустили». Теперь мне нужно на верфь. Дай, возьму плащ.
— Варт, ты… ну куда ты пойдешь такой на верфь⁈. А если… Если перестрелка будет? Я понимаю… служба, да и ты — воин, но все же…
— Мари, — он взял ее за плечи, заглянул во встревоженные мокрые глаза. Отер непролитые еще слезы большим пальцем неловко. И они все же выкатились на щеки — две большие и прозрачные. — Я не знаю, что будет там… И что такое нитроглицерин, и что с ним делать. Не знаю.
— Вот и не ходи, — всхлипнула Маша. — Как я буду без тебя.
— Ты же понимаешь, что я не могу не пойти.
— Понимаю… — кивнула она, — и от этого еще хуже. А… если ты не вернешься больше?
— Я знаю, что «Грифонъ» остается тебе. Что ты справишься. Что есть те, кто поддержит. Ты не будешь одна, даже если я не справлюсь. Такие девушки, как ты, Мари… рождаются раз в сотню лет. Ты не будешь одна.
— Не говори чепухи! — воскликнула Мари, ударяя его по плечу легонько. — Ты обещал быть рядом, не кто-то другой! Забыл разве?..
Варт тихо засмеялся. Вот же трясогузка… Покачал головой.
— Иди сюда. Мне надо что-то тебе сказать.
Взял за руку и, хромая, повел к стене, где она клеила их вчерашнюю чепуху. Взял уголек и накарябал на проклятой кириллице, прикрывая рукой:
R ТЕБR ЛЮБЛЮ, МАША.
— Вот.
Мари сначала нахмурилась, а потом только издала неопределенный звук, зажала ладошками рот, хихикнула. Застыла, не отрывая взора от его кривой писульки. Только биение сердца. Кажется, он слышал.
А потом сглотнула слезы, отерла кулаками, снова стирая тональный крем и обнажая синяк. И посмотрела на него.
— Я обещала тебе кое-что… если ты научишься читать кириллицу…
И встала на цыпочки, потянулась губами. Варт отстранился, накрыл их ладонью, мягко улыбнулся.
— Но я полагаю, что заслужил немного больше. Я научился не только читать, но еще и писать.
И прижал к себе за ту самую запретную талию, со всей этой ее юбкой из не то бархата, не то шелка, и тонкой блузой в кружева, выскакивающими из коротких волос шпильками, дрожащую, упрямую, горячую и тающую в его объятиях, и поцеловал крепко-крепко, сладко, томительно, страстно, как в первый и последний раз.
Потому что это первый раз, а впереди бой, и он может оказаться последним. Варт — воин. А трясогузка… а трясогузка — колдунья, потому что оторваться от нее он не может, только прижимать крепче и крепче, будто не осталось между ними больше ничего. Ни времени, ни отличий, ни…
— Ээ… они ведь вроде брат и сестра, херр Краузе? — прозвучал где-то за горизонтом голос Адлера.
— Липовые, комиссар. Поверьте, меня обманули тоже. Безжалостно, как нож в сердце… Хотел бы я их ненавидеть, но как-то не получается… Я… пойду с вами, комиссар. Кажется, я знаю, где все случится.
Намеренно или нет, он повторил последнюю фразу по-русски.
И они с Мари одновременно резко оборвали поцелуй, не отпуская, впрочем, друг друга из объятий. Хотя комиссар Адлер был поражен не меньше.
— Где?..
— Фрау Фрунзе?..
Фрау Фрунзе дышала с трудом, по-прежнему обмахиваясь газетой.
— Линни… была против расширения верфи… Постройки военных судов… — приходилось тихо переводить Маше, так и прижимавшейся к нему с доверием. — Она добрая девочка, она надеялась, что с расфортификацией в Штеттине будут мир и наука, и искусство… Как в Париже… А тут этот имперский комиссар приехал утвердить новый план от кайзера на верфь… Моя девочка, во что же ты вляпалась… Говорила ей, дружба с ребятами в «Черном якоре» ни к чему хорошему не приведет, так ведь непослушная!..
Фрау расплакалась и засморкалась в платок. Краузе пояснил:
— Подписание приказа о новом финансировании назначено на сегодня.
Адлер накрыл глаза ладонью и тихо выругался.
— Вы хотите сказать, херр Краузе?..
— Нам осталось взорвать еще несколько объектов у форта Леопольда. Так что в подземелья легко проскользнуть под видом рабочих, да и взрыв никого не удивит. Даже можно списать на просчет инженеров…
— Папа… папа взял лопату утром, — тихо сказал Михась, жмущийся в углу у входа.
Адлер выругался громче и заходил по комнате, хватаясь за голову. Резко обернулся к Фрицу.
— Значит, замок?
— Замок.
— Замок⁈ — вскричал Варт.
Его родовое гнездо! Они хотят уничтожить его дом? Пусть даже не надеются! Там… там будет опера однажды.
— У них ничего не выйдет, — он деликатно отстранился от Мари и, даже не хромая, по-военному, дошел до вешалки с плащом. Одним махом запахнул, застегнул брошь, подхватил дагу за пояс.
Комиссар с подозрением покосился на Варта:
— Так уверен, Ветров? Или как тебя величать, инспектор? Али жену под видом сестры притащил?
— Али жену, — усмехнулся Варт, и все вдруг встало на места. — Так что и зови Ветровым, комиссар. Дашь попрощаться? С женой.
Обернулся к Мари, совершенно не понимающей, что происходит. Снова взял за плечи. Встряхнул.
— Возьмите Михася к себе. О фрау тоже позаботься. Ты ведь сможешь?
— Смогу, а что…
— Веди торговлю, как обычно, будь собой, но как только стемнеет, заприте дверь и не пускайте никого. Поняла?
— Поняла, но…
— Без «но». Просто дождись меня, хорошо? — он поцеловал ее в лоб. — Бунтовщики собираются разрушить мой замок.
— Твой замок?..
— Я должен его защитить. А потом вернусь и женюсь на тебе, трясогузка.
Маша.
На захлопнувшуюся дверь Маша смотрела, до сих пор ничего не понимая. Как вышло, что ее в течение десяти минут впервые в жизни поцеловали, сделали предложение — даже не спрашивая ответа — поставили в известность, что идут защищать родовой замок, а соседи у нее бунтовщики, а их малолетний сын… Ох, где же он, бедняжка?..
— Михась! — позвала Маша и подбежала к мальчику, так и оставшемуся стоять в углу.
Мальчик держался очень мужественно, старался не плакать, только кулаки сжимал, да глазами блестел, да губы закусывал.
— Михась… — она присела рядышком и его обняла. Тот обнял ее за шею и разрыдался громко.
— Почему… за что они так!
— Ну, мама хорошего хотела, наверное… Не понимала…
Гладила его по голове, а тот и захлебывался в слезах и соплях на ее плече.
— Она говорила, что надо денег больше… И что никто не слушает рабочих… И когда они… принесли эти… ампулы, то были счастливые такие! И говорили… что жизнь изменится наконец, и наконец услышат, что они хотят, и тогда заживем… А-а!..
Фрау Фрунзе подошла тихо, обняла их обоих. И тоже плакала, только тихо.
У фрау в это дело с нитроглицерином вмешалась внучка… Вот так люди стремятся к идеалам, борются за свое счастье, но грубо топчут счастье другого, и что в этом идеального?..
Маша гладила по спине обоих и вспоминала его слова. «Позаботься». «Я вернусь». «И женюсь на тебе, трясогузка».
Это… это так естественно, что она даже не обиделась, что он не спросил, что она на этот счет думает.
— Ладно… — пробормотала Маша, — Михась, давай… давай высморкаемся, ладно? Умоемся… Поможешь мне воды принести? Фрау Фрунзе… alles wird gut… Варт позаботится о том, чтобы все справедливо было… Хотя какая тут справедливость… Вставайте. Надо дальше… жить.
Очень повезло, что приближалось время обеда. И кто-то заглянул в лавку, а потом еще и еще, толпами, яростно и оживленно что-то обсуждая, будто в городе происходит революция или еще чего такого. Между делом надо было и отскрести печку, которая Kochofen, и вытащить запекшиеся первые шоколадки, и предлагать к чаю, и выслать Михася за новой партией яиц, шпика, лука, картофеля, моркови, молока, масла… И припахать совсем растерянную фрау Фрунзе мыть посуду.
Позже зашла Жаклин, и все как в тумане, и Маша рассказала ей все, кроме того, что она выходит замуж… И та, конечно, всем нашла слово поддержки, прислала еще партию всяких мелочей с квартиры своего деда на плечах друзей Карла — того никто сегодня не видел, разумеется — и упорхнула.
Собирать материал для статьи у замка, наверное…
Не только родители Михася, но и его дядя участвует в этом безобразии и безрассудстве! Их заберут на какую-нибудь каторгу, а ребенок что? Конечно, ребенок останется у них с Вартом. Даже обсуждать нечего. Только вот… как-то слишком быстро она обрастает…
И Маша расставляла очаровательнейший французский сервис Дюссолье по полкам, и натирала до блеска венецианское зеркало, и жарила оладьи на ужин, и рассыпала по банкам какао, чай и кофе, и улыбалась посетителям, и даже рассказывала сказки о Париже, Китае и Азорских островах…
А вечером заперла дверь, уложила Михася в кровати наверху, сделала какао для фрау Фрунзе и постелила бедной женщине на оттоманке, поняла, что напрочь забыла про ночной горшок, ругнулась себе под нос злостным ругательством «гадство» и поплелась варить шоколад для конфет на завтра. Сегодняшние-то все расхватали…
А на улицу холодно переться. Перетерпит до утра. Варт выходить не велел.
Уснула, свернувшись калачиком на полу прямо у потрескивающей безопасным теплом печки.