Даже если взорвать весь душевный боезапас,
Пробить пространство и время, мне не вернуться туда,
Куда смотрит и смотрит мой странный упрямый компас,
Где по тонкому льду все бегут дней твоих поезда.
Мельница. Dreadnought.
Виадрус.
Виадрус не ведал, что так бывает, но он и вправду не находил себе места от волнения. Неужто его питомцы, его драгоценный эксперимент взял и загнулся там, на суше, где эти их дома и замки?.. Пять дней прошло, новый год вступил в права, он несет вахту по всей померанской Одре этого тысяча восемьсот девяносто шестого вместе с рыбами — и ни слуху, ни духу!..
Так нечестно, он так не играет! И ведь дал им второй шанс жить, а они — профукали?.. Что за люди, что за…
Но вот — свершилось. Мимо обледеневшего по окончании оттепели железного моста, где куковал продрогший бог, ступая осторожно и едва ли не робко, крался княжич-бастард. Вартислав как его там Грифичев. Ступая неловко по скользкому каменному откосу, воровато оглядываясь на темную массу портовых складов с ржавыми кольцами, на верфь, уже задымляющую котельным паром серый рассвет. Крепче запахиваясь в плащ, зябко, втягивая голову в плечи.
Вот именно — он сам тут озяб, высматривая жмурика! А тот и не почесался.
В такое утро у причалов праздных гуляк уже нет, шумных торговцев — еще. Только сонные рабочие спешат на мукомольню, лесопилку и всякое такое их местное. Вонючее, смольное, черное. Спешат и видят последние сны, обычно про еду или премию.
Виадрус настолько был рад видеть питомца живым, что даже подкинул бы беднягам Машину сотку, только та пока не в ходу. Тихонько ломая некрепкий лед у откоса, подгреб поближе.
Вартислав Грифичев остановился у вмерзшей в деревянный причал старой баржи, прищурился в сторону моста — а оно да, от газовых фонарей, которые скоро гасить пора, лед на железе кажется бриллиантами из древнего сказания. Или янтарем из чистым слез Юрате. Повел носом и поморщился, смахнул рукавицей с плеча копоть.
Только вот был он один, тут что-то не сходилось. А ну как Машуля Ветрова каюкнула? Обидно было бы.
— Где женщину потерял? — уточнил бог сварливо.
Княжич едва не подскочил на месте и не скатился в реку. Снова. Только вовремя раскинутые руки спасли от падения на льду с вытекающими из того последствиями.
— Второй раз вытаскивать не стану, — предупредил Виадрус, оглянулся по сторонам — чай, не видит никто? — и подтянулся об относительно толстую льдину. — Куда оба сгинули? Со свету старика сведете!
Вартислав.
Выскользнуть из Марииной лавки удалось уже под утро — взбудораженная своими «детективными измышлениями» и «дедуктивными методами» трясогузка даже дышать ровно не умела. Надо было видеть, насколько поражен был ее поведением возлежащий на оттоманке Краузе — так он велел называть этот диванчик с подушками, на подобие турецкого. Даже больше напуган, чем собственной пустяковой раной.
Зато Мари развила целую огромную теорию про русских контрабандистов, вспомнила все, что могла — кто б знал откуда — о подземельях, подпольях и перестрелках, поножовщине и работе под прикрытием. Она фонтанировала идеями и рассказами и не затыкалась. Пока Краузе не вспомнил про пучок сушеной мелиссы в сумке, и Варт заварил ей побольше, уговорил выпить, спел пару колыбельных, что пела ему в незапамятные времена мать, обнял и гладил по растрепавшимся из заколок волосам, пока та наконец не засопела, не размякла и не перестала пугать несчастного инженера.
Фриц Краузе уступил Марии оттоманку, накрыл одеялом, на котором так хорошо сиделось у камина, и нежданно-негаданно заявил, что раз уже может ходить, то пойдет домой. Мало ли, как там фрау Фрунзе. Да и Марию Александровну компроментировать не хочется.
Впрочем, Варт предполагал, что романтик-инженеришка просто попытался сбежать. От странного зрелища, к которому он сам уже привык и даже прикипел — трясогузки с ее заморочками. А что бы было, если б немец женился без оглядки, как зарекался?..
Вот-вот.
С глаз долой, из сердца вон. Руки прочь от его бедовой сестрицы. Она ему самому нужна. Пес пойми, зачем.
Оставлять ее, конечно, в лавке одну было не слишком безопасно, но Варт предпочел бы докопаться до контрабандистов сам. А для того — она права — следовало их найти. Звезды на поясе не звучали как довод, а вот попасть в подземелья, где все началось, стоило. И оставить им послание. Нет туда хода лучше, чем старый тайный коридор Грифичей. Вместо даги Вартислав вооружился кухонным ножом и зорким глазом.
Берег изменился до неузнаваемости. Он специально спустился прямо к реке от собора Святого Иакова. Тот самый уродливый железный мост, постройки большие и малые, и все кипят, горят, пыхтят, выдыхают черный или серый дым. Вместо костров, что они жгли, чтобы согреться. Фонари, похожие на те, что на Фалькен штрассе, ничего общего не имеют со смоляными факелами. И каменный помост, деревянные причали, сваи, нагромождение плавающих средств, название половины которых он и угадать не сможет.
Укрощенная Одра. Не о том ли они мечтали, когда прогнивали сваи, а весной берег превращался в непроходимую жижу?
Варт остановился у моста. Безликие серые люди спешили мимо, пряча носы в поднятые воротники плохоньких курток. «Рабочий класс», как их называли во вчерашней газете. «Отмечается активность агитаторов среди портовых рабочих. Власти призывают к бдительности, берегитесь брожения умов!», «штеттинские верфи продолжают укреплять значение города как опоры морской мощи Империи, кайзер выражает благодарность».
Вероятно, это про них. Один вонючий спиртовкой старик поскользнулся у входа на мост, схватился корявой рукой за обледеневшие перила и едва не угодил на ломаный лед. Вартислав дернулся было поддержать, но того выровнял товарищ, похлопал по спине, и оба продолжили путь. Только на загаженную чайками, углем и отходами мостовую выпал сложенный вчетверо листок.
— Где женщину потерял?
Сердитый голос донесся из реки, и Варта так и подбросило на месте. Сапоги поехали по льду, и он бы повторил судьбу старика, если бы не чудо. Прошибло потом и застарелой болью в заживающей лопатке.
— Второй раз вытаскивать не стану, — на льдину выполз зеленый бог Одры собственной персоной. — Куда оба сгинули? Со свету старика сведете!
Скажите пожалуйста — они еще и виноваты! Вартислав хмыкнул и подбоченился. В ночных теориях Марии была мысль привлечь Виадруса к расследованию — «контрабанда ведь — дело водное, разве нет?».
— Спит женщина. Но передала тебе задание.
Виадрус закатил глаза и откинул мерзлые водоросли со сморщенного лица.
— Кто бы сомневался… Ох уж этот двадцать первый век. Пропащие люди!
— Пропащие, — согласился Вартислав и присел на промерзший кнехт. Размял плечо. — Ей бы все контролировать. Так не может ведь. И плачет потом или трясется. Или хохочет и танцует. Бр-р!
— Они там все такие.
Виадрус вытащил на льдину хвост, ударил по шуге, любуясь, как летят мелкие льдинки в свете догорающего фонаря на мосту.
— Тебе еще не самая плохая досталась. Болеют, каждый второй. Депрессиями там, биполярными расстройствами…
Это что-то знакомое.
— Она упоминала, — кивнул Варт и потянулся к листку, который ветерком свеяло с моста прямо ему под сапоги. — Как такие болезни лечатся?
Виадрус пожал плечами.
— Жизнью, простой жизнью. Они все усложняют несусветно на пустом месте.
— Ох, как это верно…
Листок был на немецком, что-то вроде стишка:
'Рабочий!
Ты работаешь двенадцать часов без выходных. Тебе платят за десять.
Почему? Потому что ты один. Поговори с соседом.
После смены в «Черном якоре» тебя ждут товарищи!'
— Что за хрень? — вытянул шею Виадрус, подгребая на своей льдине поближе.
— Хрень?..
Этот тоже сыплет незнакомыми словами.
— А, так в мире твоей Марии говорят про всякую нелепую чепуху, — и тянет свою кожистую лапу с перепонками за листком.
— Ну, правда чепуха… Хорошо, что вообще платят. И Мария — не моя!
— Ой, — сощурился бог, — ты мне очки не втирай, ладно? В смысле, лапшу на уши не вешай, сказок не рассказывай. Я вас друг другу предопределил. «Поговори с соседом».. А, агитаторы!
— Это которые «брожение умов»?
— А ты, я смотрю, втягиваешься! — довольно оскалился Виадрус. И… сжевал листочек, аки козел. — Не храни листовки — заметут.
Варт даже простирать руку в отчаянии не стал. Все равно он запомнил «Черный якорь». А где люди идут против власти, там и контрабанда трется. А с духа что возьмешь? Капризный.
— Тебе надо познакомиться с Краузе.
— Краузе?.. Что за тип? Мне вас двоих по горло!
— Инженеришка, втюрился в МОЮ Марию, — фыркнул Вартислав. — Только он бумагу не съел, а сжег. А там было важное. Про контрабанду русских. Знаешь чего про таких?
— Ты Марию береги! — пригрозил Виадрус. — Я ее тебе доставал, старался!
Ну да — старался он. Все спустя рукава этот бог делает, а не с надлежащей тому тщательностью. С верфи, в которой скрылся дедок в поисках товарищей, раздался резкий гудок.
— Смена началась, — прокомментировал зеленый бог и постучал себя ногтем по щеке. — Русская контрабанда… Знаю, что встречаются в «Коромысле», это такой русский подпольный кабак, где трущобы. Ночью туда не суйся лучше. Да и днем без оружия не стоит.
Вартислав молча отслонил плащ, чтобы продемонстрировать нож.
— «Коромысле»?.. Кто придумал так назвать кабак?..
— Тут могут быть разные значения, — с удовольствием пояснил Виадрус, подтягиваясь хвостом о заржавевшую цепь — течением его льдину тащило дальше. — От «дыма коромыслом» — так русские говорят на буйное веселье — до пояса Ориона — петербуржцы обожают это созвездие. Считают, будто оно оберегает их покой. Кто поймет русскую загогулистую душу, да? — и гортанно хохотнул. — Река ихняя будто пояс, а храмы — как звезды…
Где-то Варт это уже слышал.
— Астрология?
— Именно. А в этом веке, брат, она и вовсе всюду популярная. Так что бери во внимание.
— Хрень всякая… — ввернул Варт новое словечко и поднялся с кнехта.
Фонарщик в длинном плаще, зевая, брел с лестницей под мышкой по набережной.
— Я пошел, — булькнул бог, опасаясь быть замеченным.
На каменный откос выпрыгнул звенящий денежный мешочек. Варт нагнулся и поднял, взвесил на ладони. Усовестился кто-то. Не бог весть какой подарок, но дельный.
Маша.
Камин шкварчал чем-то и пах. Будто бы… салом?.. Маша села, протирая глаза. Ах! Ее лавка… У нее ведь теперь лавка есть!.. И вчера…
— Проснулась? — у камина на корточках сидел Вартислав и терпеливо держал над огнем сковородку, с которой вот это шкварчало и булькало. Правда сало⁈ Яичница подмигивает желтым глазом?..
Маша так и подскочила, заворачиваясь в одеяло, подбежала к нему, опираясь о плечо, счастливо принюхиваясь.
— Ты где достал такое⁈.
— На рынке побывал.
Княжич улыбался, хотя выглядел совершенно усталым. Такой свой и домашний — да разве так бывает…
— А деньги?..
— Бог послал. Тебя беречь велел.
Маша рассмеялся, взъерошила ему шевелюру.
— Да что ты мне лапшу на уши вешаешь?
— Очки втираю, — хмыкнул Варт. — Подержишь сковороду? Я сейчас свалюсь — ноги затекли. Там, на столе еще всякая хрень.
«Хрень»?.. Маша приложила к его лбу ладонь, подлезая пол упрямую челку.
— Ты здоров? Что за речи?
— С богом говорил — сказал же. Умоляю, Мари, дай мне поесть и поспать.
Что за… его светло-зеленый взгляд был таким лукавым и теплым одновременно, испытывающим и совершенно своим, что и сказать толкового не нашлось ничего… Маша моргнула, снова кулаком потерла слипшийся глаз, взяла сковородку — тяжелую, чугунную — отставила на стол, рискуя оставить непоправимый след. И пошла рыскать, что тут за хрень на столе… Молоко в крынке, масло в горшочке, еще парочка яиц, мешочек муки и мешочек — сахара, и даже немного чая и кофе в зернах — м-м!
— А хлеба чего не купил? — обернулась к княжичу.
Но парень уже свернулся на диване, подтянув пятки под определенное место. Ее парень. Приготовил ей завтрак. Внутри что-то муркнуло, будто все мечты вдруг сбылись, и никаких контрабандистов и богов не было и в помине.
Может, все правда получится в этом веке и нечего переживать?..
На столе не зря лежала деревянная ложка: Маша не стала искать других приборов и вгрызлась с ее помощью в горячую аппетитную яичницу прямо с шипящей сковороды.