Если рассматривать рассуждения Илария о грехе в целом, бросается в глаза их концептуальная неоднородность. В его текстах обнаруживаются две различные линии мысли, которые не сведены к общей системе и возникают в разных контекстах — чаще всего в связи с толкованием конкретных мест Писания. Они не опровергают прямо друг друга, но и не образуют единой доктринальной конструкции.

С одной стороны, Иларий исходит из убеждения, что душа человека имеет непосредственное Божественное происхождение. Она не передаётся по природной цепи, а творится Богом, а потому в своём истоке блага и ориентирована на совершенство. Из этого проистекает подчёркнутое утверждение свободы: человек, как носитель образа Творца, обладает реальной способностью выбора. Ни добро, ни зло не навязываются ему необходимостью; нравственное движение предполагает внутреннее решение.

Однако при анализе конкретного человеческого опыта Иларий нередко говорит языком, который осложняет эту гармоничную картину. Телесность описывается им как сфера уязвимости и разложения, как источник давления на духовное начало. В отдельных местах создаётся впечатление, что именно плоть выступает главным фактором греховности. Подобные формулировки легко могли бы быть истолкованы как дуалистические, хотя в других пассажах автор ясно подчёркивает активное соучастие самой воли в выборе зла. Тем самым ответственность остаётся за человеком, даже если его природа ослаблена.

Практический итог его наблюдений таков: универсальность греха не вызывает сомнения. История человечества свидетельствует, что все люди — за исключением Христа — оказались вовлечены в согрешение. Тем не менее эта всеобщность не превращается у Илария в строгую онтологическую необходимость. Теоретически возможность безгрешной жизни им не исключается; скорее речь идёт о крайней редкости подобного состояния. Проблема соотношения свободы и повсеместности греха остаётся напряжённой и окончательно не разрешённой.

Иное звучание приобретают тексты, где речь идёт о связи человечества с Адамом. Здесь Иларий говорит о падении как о событии, последствия которого распространяются на всех. Он употребляет выражения, подразумевающие не просто подражание первому греху, но участие в нём через общее происхождение. В ряде комментариев к Псалмам и Евангелию от Матфея встречаются формулы, говорящие о «грехе нашего начала» и о рождении «под законом греха». В толковании эпизода с расслабленным подчёркивается, что прощение касается не частного проступка, а более глубокой, унаследованной повреждённости, восходящей к прародителю.

При этом важно учитывать жанр и риторический характер его сочинений. Иларий часто усиливает библейские выражения, прибегает к образности и гиперболе. Поэтому не всякая резкая формула может быть принята за тщательно выстроенное догматическое утверждение. Особенно это касается тех мест, где он связывает греховность с плотью столь категорично, что возникает риск распространить сказанное на природу человека в целом.

Тем не менее определённые положения повторяются достаточно настойчиво, чтобы их нельзя было свести к случайной риторике. Падение Адама мыслится как событие, затронувшее всё человечество; состояние греха характеризуется как своего рода порабощённость. Из этого вытекает необходимость обновления, которое человек не может произвести собственными силами. Крещение описывается как освобождение от греха, связанного с нашим происхождением, а благодать — как безусловный дар. Вера и христианская жизнь имеют своим источником Божественное действие, а не автономную инициативу человека.

В то же время Иларий решительно отвергает представление о передаче души через телесное семя. Душа творится Богом; наследуется лишь плоть. Именно поэтому происхождение Христа, рождённого от Девы, принципиально отличается от происхождения прочих людей: Он не включён в ту же цепь наследования повреждённости.

Таким образом, в наследии Илария сочетаются два акцента. Первый подчёркивает достоинство человека и его свободу, унаследованные от богословской традиции Востока. Второй настойчиво говорит о всеобщей вовлечённости в падение и о глубокой зависимости от благодати. Их соединение остаётся незавершённым, но именно в этом напряжении раскрывается своеобразие его мысли.