Августин не создал новое учение. Он прочитал апостола Павла без тех фильтров, которые накладывала на текст эллинистическая философия с её верой в самодостаточность человеческого разума. Он увидел в Писании то, что там всегда было, но что ускользало от большинства его предшественников: абсолютную суверенность Божественной милости, полную неспособность падшего человека к спасительному добру, безусловность избрания, действенность призвания, непреложность пребывания святых.

Его экзегеза безупречна не потому, что он был гениальнее своих предшественников, а потому, что он позволил тексту говорить самому за себя. Когда апостол спрашивает: «Кто выделяет тебя?» — Августин не ищет способа приписать это выделение человеческому выбору. Когда апостол говорит об избрании «не от дел, но от Призывающего» — Августин не вводит предвидение будущих дел как скрытое основание избрания. Когда апостол утверждает, что Бог «милует, кого хочет, и ожесточает, кого хочет» — Августин не смягчает эти слова ссылками на человеческую инициативу, которую Бог лишь предвидит и одобряет.

Церковь приняла это учение на соборах — Карфагенском, Эфесском, Оранжском, Трулльском. Она анафематствовала тех, кто учил иначе. Она включила антипелагианские каноны в свой канонический корпус. Это не частное мнение одного, пусть и великого, богослова. Это соборно определённая истина веры.

Что позднейшая традиция — как восточная, так и западная — не всегда следовала этим определениям в их полноте; что синергийное богословие продолжало существовать под защитой авторитетных имён; что сами соборные каноны толковались в смягчённом смысле — всё это исторические факты, требующие осмысления. Но они не отменяют того, что Церковь однажды высказалась с полной определённостью.