Тишина в моём доме становится густой, тягучей, как остывающая смола. Днём ещё есть спасение – работа. Звонкие голоса доярок, мычание коров, горячее парное молоко, которое я процеживаю через марлю. Пока руки заняты, голова устаёт, и мысли не лезут в голову. Я становлюсь машиной по производству сыра. И это спасает.

Но вечером наступает ад.

Аслан засыпает, начитавшись сказок. Его дыхание ровное, безмятежное. Он спит в своей комнате счастливым сном ребёнка, у которого теперь есть «папа». Он не видит того, что вижу я. Для него мир прост и ясен.

А я остаюсь одна. В этой самой тишине. Мои шаги гулко отдаются по каменному полу. Я ставлю чашку на стол – звук кажется пушечным выстрелом. Я гашу свет в основной комнате и остаюсь стоять в темноте. Как страж. Как узник.

Моё окно – это моя сцена, а его дом – экран, на котором я смотрю самый мучительный фильм о своей жизни.

Сегодня он пришёл к нам на ужин. Как и обещал. Сидел за этим столом, хвалил мясо в подливе, которое я готовила с утра. Шутил с Асланом, спрашивал про садик. Казалось бы, идиллия. Но его глаза всё время бегали к часам. Он был здесь телом, но мыслями уже там. Настоящей жене он пообещал вернуться к десяти.

– Тебе пора? – спросила я наконец, когда Аслан уплёлся в ванную чистить зубы.

Азамат взглянул на меня с лёгким укором, будто я нарушила какое-то негласное правило.

– Да. У неё сегодня голова болит. Нужно быть рядом.

– Конечно, – сказала я, и мой голос прозвучал плоско, без эмоций. – Голова. Это важно.

Он встал, потянулся. Подошёл ко мне, обнял за плечи. Его прикосновение было привычным, быстрым. Дежурным.

– Ты не ревнуешь? – вдруг спросил он, и в его тоне прозвучала какая-то странная надежда. Ему, кажется, хотелось, чтобы я ревновала. Чтобы доказывала, что он мне небезразличен.

Я посмотрела на него. Прямо в эти чёрные глаза, в которых когда-то тонула.

– К чему ревность? – сказала я тихо. – У нас же договор. Ты принадлежишь – ей. А мне – этот дом и несколько часов в неделю. Всё честно.

Его лицо на мгновение исказилось. Моё спокойствие злило его больше, чем предполагаемая истерика.

– Не говори так. Ты моя жена.

– Вторая, – уточнила я. – Не забывай добавлять. Вторая жена. Как второй сорт. Как запасной аэродром.

Он сжал мои плечи так, что стало больно.

– Хватит! Я делаю для тебя всё, что могу! Ты хочешь, чтобы я разорвался?!

– Я хочу, чтобы ты был честен. Хотя бы с самим собой. Ты приходишь ко мне, потому что можешь. Потому что я разрешила. А потом ты уходишь к ней, потому что должен. И тебе нравится эта роль. Тебе нравится чувствовать себя нужным в двух домах.

Он отшатнулся от меня, будто я его ударила. В его глазах вспыхнул гнев.

– Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, какое давление я испытываю!

– Знаю, – кивнула я. – Давление двух женщин, которых ты сам же и заключил в эту клетку. Тебе не меня жалко, Азамат. Тебя жалко самого себя.

Он не нашёлся, что ответить. Резко развернулся, хлопнул дверью и ушёл. Я слышала, как завёлся двигатель его машины, как он уехал. Не на работу. А домой. Через дорогу.

И вот сейчас я стою у окна. Занавеску я давно уже убрала. Зачем? Чтобы постоянно обманывать себя? Нет. Я смотрю. Я обязана смотреть. Я должна помнить цену своей ошибки.

В его доме горит свет. Я вижу их гостиную. Вот она, его законная жена, Зарема. Высокая, статная женщина с гордым лицом. Она ходит по комнате, что-то говорит. Её жесты резкие, сердитые. Она знает, где он был. Она не «болела головой», а ждала. И теперь выплёскивает на него свою ярость.

Вот он входит в кадр. Снимает пиджак. Он говорит ей что-то, разводит руками. Оправдывается. Я не слышу слов, но я читаю их по губам, по позам. Он говорит о работе. О больнице. О срочном пациенте. Старая, как мир, ложь.

Потом происходит то, от чего у меня каждый раз перехватывает дыхание. Зарема больше не кричит. Она подходит к нему, кладёт голову ему на грудь. Он обнимает её. Обнимает так, как никогда не обнимает меня – с виноватой нежностью, с показной лаской, чтобы загладить вину. Он с чувственным трепетом проводит ладонью по её волосам. Целует в макушку.

Мои ноги подкашиваются. Я присаживаюсь на подоконник. Холодное стекло обжигает лоб. Я не могу оторвать глаз.

Они стоят так несколько минут. Мирная семейная сцена. Потом он говорит что-то, она кивает. Он берёт её за руку. И они вместе идут… по направлению к их спальне.

Свет в гостиной гаснет. Через несколько минут загорается окно на втором этаже. Их спальня. Я вижу, как его силуэт проходит по комнате. Как он подходит к окну. На мгновение мне кажется, что Азамат смотрит прямо на меня. В темноту моего окна. Знает ли он, что я здесь? Знает ли он, что я наблюдаю? Чувствует ли моё страдание?

Свет гаснет.

Тьма. Абсолютная, всепоглощающая.

Вот он где, мой муж. В тёплой постели с другой женщиной. Со своей первой, настоящей женой.

И начинается самая страшная часть пытки. Мозг со старательной извращённостью принимается дорисовывать картинки. Я слышу скрип кровати. Слышу их шёпот. Вижу, как он прикасается к ней. Как он любит её. Или делает вид, что любит? Какая разница? Он там. А я здесь. Одна.

Ревность – не просто чувство. Это химическая атака на организм. Жгучая кислота, которую мой собственный мозг льёт на моё сердце. Тело горит. В горле стоит ком. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль в руках хоть немного отвлекает от боли в душе.

Я ненавижу её. За её законность. За её право кричать на него и прощать его. За её спальню.

Я ненавижу его. За его ложь. За его трусость. За то, что он купил меня, как вещь, и поставил на полку напротив своего основного дома.

Но больше всего я ненавижу себя. За свою слабость. За то, что опять полюбила предателя. За то, что согласилась на это. За то, что стою у чёртова окна и не могу отойти, как наркоман, ждущий своей дозы боли.

– Мама?..

Я вздрагиваю. Оборачиваюсь. В дверном проёме стоит Аслан, потирая сонные глаза.

– Мама, а почему ты не спишь? Ты плачешь?

Быстро вытираю щёки. Я и не заметила слёз.

– Нет, солнышко. Просто смотрю на луну. Иди спать.

Он подходит ко мне, доверчиво прижимается, уткнувшись лицом между ног.

– Тебе грустно, потому что папа ушёл?

Его детская проницательность ранит сильнее всего.

– Немного, – признаюсь я, обнимая его. Маленькое тёплое тело – единственный источник тепла в этом ледяном доме.

– Он же придёт завтра? – сын поднимает на меня свои чёрные глаза, его глаза.

– Да, – шепчу я. – Придёт.

Я увожу его в кровать, укладываю, пою колыбельную. Мой голос дрожит. Я пою ту самую песню, что пела когда-то, танцуя с платком. «Джимми-Джимми…». Теперь это похоже на похоронный марш прошлой счастливой жизни.

Возвращаюсь к своему посту. К окну. Дом напротив тёмен и безмолвен. Они спят. А я бодрствую. Моя пытка длится до самого утра, пока первые лучи солнца не коснутся вершин гор и не развеют ночные кошмары.

Но я знаю – вечером всё повторится. Это мой личный ад. Ад, в который я вошла добровольно. А окно напротив – это врата в этот ад. И у меня не хватает сил захлопнуть их. Пока ещё нет.