Лицо прекрасной дамы побледнело: Лусия в который раз за день пыталась сдержать гнев. Граф специально оскорблял её, и она знала это. Наверное, проще быть прогнанным, чем признаться, что не хочешь уходить. Но испанка не собиралась доставлять его совести такую радость.

– Что вижу я? – Она сомкнула веки, не желая смотреть в изогнутую поверхность. – Пустоту! Пустота – то зеркало, в котором я вижу своё лицо!

Красавица оттолкнула руку мужчины.

– Да что ты знаешь обо мне? Думаешь, разобрался в том, что видел в моих глазах? – Лусия горько усмехнулась. – Ничего ты не понял, иначе, несмотря на мои угрозы, был бы уже далеко от стен замка, стараясь как можно дальше увезти свою невесту. Или плакал, обнимая ноги Спасителя в храме Девы Марии, выпрашивая у деревянного идола прощения для себя и Сесиль.

Испанка подняла взгляд на рыцаря. Лишь на мгновение в нём промелькнули отблески той леденящей душу боли, что чувствовала она ежесекундно.

– Я родилась задолго до Христа! Вы, люди, создали культ страха и назвали его «богом», я часть этого культа, – она говорила, чеканя каждое слово. – Я сею страх и пожинаю смерть, но служу другому господину. Мой вечный сюзерен – Дьявол! – почти кричала она. – И во славу Сатаны я ежедневно приношу людские жертвы. – И вдруг замолчала, боясь испугать того, кого хотела любить, решая, готов ли он узнать всю правду.

В комнате повисла неловкая тишина. Графиня молчала. Гэбриэлу пришлось реагировать на её слова, подбирая свои, и получалось это у него сумбурно, но вовсе без страха:

– Мне дико слышать то, что ты говоришь, хотя и ответить нечего. – На лице лорда впервые за долгое время читалась растерянность. – Сам не знаю, почему не сбежал. Мне будет очень стыдно за эту ночь, но, – он пытался объяснить не только испанке, но и себе, что привело его в её спальню, – ты слишком красива, и если бы мы повстречались раньше, до Сесиль, неизвестно, как я повёл бы себя…

Лусия не желала слышать, что было бы до и если. Её интересовало только происходящее сейчас, в настоящее время.

– Хочешь, расскажу тебе свою историю? – Она пристально смотрела на мужчину, будоражащего её воображение.

Граф ответил не сразу. Он разглядывал совершенное тело творящей зло и начинал приходить в возбуждение. Стыд и угрызения совести уходили на второй план. Он перестал смотреть на происходящее как на измену. На ум приходили мысли, делавшие его почти героем, даже, если угодно, спасителем. Он просто боролся за жизнь суженой, добиваясь этого всеми доступными способами.

Очень удобно оправдывать неконтролируемые желания и измену ложью во спасение…

Лусия тысячи раз видела ту борьбу, что происходила сейчас в душе Гэбриэла. В споре между мужским желанием и совестью почти всегда побеждало желание, тем более что для совести есть хорошее утешение.

Рыцарь отвёл взгляд от полной груди красавицы.

– Думаешь, это сейчас уместно? – Он хотел бы пропустить разговоры и быстрее перейти к делу. – Не для бесед же ты принудила меня явиться в эту спальню и стоишь сейчас обнажённая.

– Я хочу объяснить! – Чёрной Даме впервые за тысячи лет захотелось быть понятой, выслушанной. Запах графа внушал надежду, что вместе с ним рассказ услышит тот, ради кого её душа была продана. – Не могу насиловать тебя. Поверь, то, что произойдёт этой ночью, будет лучшим, что ты испытаешь когда-либо. Я веками оттачивала умение дарить и получать наслаждение. Это одно из немногих удовольствий, доступных мне без пролития крови.

– Сесиль – единственная, с кем я смогу быть счастливым.

Лусия рассмеялась.

– Ты кому сейчас пытаешься врать? Мне или себе? Нас тянет друг к другу! – Она вплотную приблизилась к Гэбриэлу и, заглянув в зелёные глаза, поинтересовалась: – Что ты знаешь о счастье? Что значит оно в твоём понимании?

– Дети! – ответил он без раздумий. – Это то, что я надеюсь получить от жены. Я последний представитель древнего рода. Мне нужен наследник, мальчик, и не один. Желание иметь много детей в первую очередь привлекло меня в Сесиль. В их семье женщины не умирают при родах.

– И это всё?

– Нет. Мне нужна верная, любящая жена, способная согреть в холодную ночь.

– Согреть может любая женщина. А как же сжигающая страсть и всепоглощающая любовь? – усмехнулась испанка столь малому представлению графа о счастье.

– Достаточно того, что Сесиль любит меня. – Гэбриэл повторял внушаемые ему с детства истины. – Для создания хорошей семьи не обязательно любить двоим. Излишняя страсть ослепляет мужчину и делает слишком зависимым от женщины.

Чёрной Даме хотелось кричать от нелепости его слов. Что он вообще знал о счастье и самопожертвовании? Любил ли когда-нибудь по-настоящему, до самозабвения, до полного растворения в другом человеке? Когда не можешь не только жить, но и дышать, если того, кого любишь, долго нет рядом. Она усмехнулась иронии происходящего. Похоже, ей – той, что обязана творить зло, – предстояло научить графа светлому чувству – счастью любить женщину. Если, конечно, он к этому готов и захочет.

– Это она тебе сказала, что любит? – Лусия провела языком от воротника сорочки до подбородка Дорсета. – Не стоит верить всему, что говорит женщина. И не всегда за ангельской внешностью скрывается душа Агнца Божьего.

Она облизала кроваво-красные губы.

– Тебя невозможно не любить – в это я верю, – и провела рукой по телу Гэбриэла: от груди до начинающей просыпаться мужской плоти. – Зависимым, как сейчас? – Она улыбнулась, услышав непроизвольный всхлип. – А дети… Хочешь, я расскажу тебе о девочке, от которой отрёкся названный отец?

– Тебе так хочется что-нибудь мне рассказать? – почти прорычал меньше всего желающий сейчас говорить англичанин.

– Представь себе, да! Я столько веков прятала воспоминания, которые до сих пор жгут пустое сердце. – Испанка отошла от графа, не желая быть опрокинутой на ложе немедленно. Она подошла к окошку, за которым хлестал дождь и сверкали молнии.

– С самого рождения меня сопровождала смерть. Мать умерла, едва я покинула её чрево. Отец, один из трёх изнасиловавших её подлецов, был убит моим отчимом. Он, любивший жену до безумия, не хотел видеть малышку, ставшую причиной гибели возлюбленной. Но бабушка сумела убедить его, что значит так угодно богам, раз, забрав любимую, они дали взамен девочку, которую та зачала от семени убитого им человека. – Лусия открыла окно и впустила в комнату свежий мокрый воздух. – Отец так любил маленькую копию умершей жены, что не позволил ни одной женщине заменить мне мать. Сам кормил: сначала из рожка, а потом ложкой. Он привязывал меня к спине, если надолго уходил из дома, не доверяя никому следить за его девочкой. Я росла очень красивым и не по годам развитым ребёнком. На меня слишком рано начали заглядываться мужчины, что очень беспокоило отчима.

Испанка повернулась к графу.

– Это же волновало и меня, но совершенно по-другому. Я была создана для любви и восхищения и желала этого. Приёмному отцу пришлось приложить немало усилий, чтобы не позволить мне выскочить замуж слишком рано. Он настолько привык отгонять женихов от малолетней дочери, что не заметил, как я стала взрослой. Взрослой по понятиям того времени. Женщиной, которая давно должна была жить своей семьёй и иметь собственных детей. Но меня уже не интересовали восхищённые взгляды мужчин. Я нашла того, кого желала почувствовать внутри своего тела, того, от кого хотела бы рожать малышей. – Чёрная Дама взглянула в глаза Дорсета, зная, что увидит в них после следующих слов: – Я возжелала отца!

Гэбриэл замер и на мгновение закрыл глаза; он понял, что испанка никогда и ни за что не отступится от человека, запах которого вернул надежду, что её желание наконец-то будет исполнено.

– Теперь понимаешь, почему меня рассмешили твои слова об инцесте? – Лусия усмехнулась и провела кончиком языка по пухлой верхней губе. – Я уверена, что и отчим хотел меня как женщину, но страшился своих желаний. Глупец не мог понять, что я должна была заменить мать во всём. Не только варить, шить, убирать дом, но и греть его постель! Он ушёл на болота в ночь, когда я попыталась его совратить. Выращенная им дочь! Он пропадал неделю. Я сходила с ума, представляя, что его засосало в трясину или разорвал голодный зверь. На восьмой день я сама отправилась на болота, решив или найти обожаемого мной человека, или разделить его участь.

Красавица ненадолго замолчала: нелегко вспоминать то, что граф услышит дальше.

– На второй день я нашла его. Отец умирал, наверное, оттого что пил болотную воду, пока строил хижину, способную укрыть от дождя. Там он и лежал. Листья и высушенная трава, служившие ему ложем, были замараны рвотой и испражнениями. Любимый умирал, а я ничем не могла помочь. Не было возможности даже принести его домой: я была слишком хрупкой, чтобы тащить на себе крупное тело. Меня обуяли страх и ужас. Я теряла в лице одного мужчины не только отца, но и любовь всей жизни! Я знала, что, как и отчим, не смогу ещё раз полюбить, и он знал это тоже. В угасающих глазах читалось сожаление. Думаю, сумей он вернуть всё назад, поддался бы искушению, отбросил чувство стыда и страха держать ответ перед богами за совращение приёмной дочери.

Лусия слукавила, выдавая желаемое за действительное, умолчав, что глаза отчима были полны сожаления о другом: печалью, что сотворил безмерным обожанием с дочерью; горечью осознания, что уже ничего невозможно исправить.

Она снова отвернулась к окну.

– Счастье… Ты терял когда-нибудь любимых? – Лусия не ждала ответа от графа – сейчас она разговаривала со своим прошлым. – Знаешь, каково это, понимать, что никогда больше не сможешь обнять самого дорогого человека? Не прижмёшься щекой к тёплому телу, не втянешь его запах, не ощутишь солёный вкус гладкой кожи на губах. Не получится сказать «люблю» и услышать это слово в ответ. Не будет больше улыбки, способной согреть в самый холодный день. Не будет его голоса, шагов по утрам и прикосновения тёплых губ к твоему лбу. Не будет больше ничего, что удерживает на земле, того, ради чего стоит страдать, но жить! Каково сознавать, что через несколько мгновений ты окажешься один на один с миром, заполненным невыносимой тоской, где для тебя больше не будет любви…

Испанка вновь смотрела в глаза графа. Казалось, её пронзительный взгляд искал ответ на заданные вопросы в его сердце.

– Для чего жить в таком мире?

Если бы у мёртвых были слёзы… Но она могла плакать только словами, впервые за сотни лет открывая кому-то правду о прошлом.

– Ты не знаешь ответа? – (Гэбриэл молча покачал головой.) – Вот и я не знала и не пожелала смириться. Я выла, кричала, проклиная всё и вся. Сначала я просила откликнуться любую силу, способную облегчить боль отца и вернуть его к жизни. Затем, когда неспособный от бессилия говорить любимый начал корчиться в приступе жуткой боли, я стала призывать того, кто способен избавить его от неё…

Лусия опустила взгляд в пол, но через секунду вскинула голову. Чёрные глаза её горели огнём.

– И он пришёл. Не те старые боги или Бог, которому молитесь вы – они глухи к людским просьбам. Явился сам Дьявол; наверное, он наблюдал за той, что пренебрегла законами высших сил и людей. От него я узнала тайну зачатия матери и поняла, что имела право любить. Он пообещал освободить приёмного отца, если стану служить ему верой и правдой. Сатане мало было лишь обещаний. Он потребовал поклясться бессмертной душой, что я, как и он, сдержу слово. И я поклялась!

Всё было не так, как я рассказала вначале. Если бы ты видел взгляд отца… Тот, которого я обожала больше всего на свете, в последнюю минуту просветления пришёл в ужас от содеянного мною. Он не понял и не принял жертву названной дочери, не принял самопожертвование любимой!

Отречение… отречься от того, кого растил, лелеял, защищал… Он проклял ту, что любил больше жизни, и отказался принять её жертву!

Графиня снова замолчала. Если бы она могла навсегда выжечь всплывшее в памяти видение. Столетия она не вспомнила о том, как поступил названный отец, о том, что сделала сама. Почему Дьявол не забирает вместе с душою память? Великий игрок никогда и ничего не делает просто так…

– Скажи, стоит ли боготворить, чтобы быть проклятой? – Дама кровожадно усмехнулась. – Не нужно отвечать. Теперь я знаю: любовь на миг – самая крепкая! За это время невозможно предать и отречься. И я обожала отца в последнее мгновение его жизни. Он согрел своей болью девочку, когда-то готовую любить его вечно.

Дорсет молчал, не зная, что сказать. Его потрясла история лишённой души красавицы, но он, как и её отчим, не принял бы спасение от Дьявола.

– Молчишь? – Лусия улыбнулась одними губами. – Только не нужно меня жалеть.

Она подошла к графу и прижалась к нему голым телом, с наслаждением вдыхая родной запах.

– Сегодня я хочу ублажить тебя так, как ублажала бы его. – Она положила пальчик на губы Гэбриэла, не позволяя возразить.

Испанка медленно опустилась на колени и, справившись с ремнём лорда, отбросила его с ножнами в сторону, освобождая ноги рыцаря от одежды. Она подняла голову и взглянула в зелёные глаза Гэбриэла, уже подёрнутые пеленой страсти.

– Хочу сделать то, чего ты вряд ли дождёшься от достопочтимой жёнушки. И не нужно лгать, что ты против. Твоё согласие копьём стоит перед моими глазами.

Лусия провела языком по вставшему члену и, осторожно слизав прозрачную, солёную каплю, втянула атласной кожи головку в рот. Из груди графа вырвался судорожный вздох. Он вздрогнул, впервые ощутив гладкость женского рта изнутри. Сильное желание, вместе с неиспытанным ранее наслаждением, накрыло будущего жениха, разом вытеснив мысли о спящей в нескольких комнатах от него невесте. Дорсет запустил руки в распушенные волосы испанки; её голова ритмично двигалась. Ему нравилось, что делал язык соблазнительницы с крепкой плотью. Она положила ладони на ягодицы лорда и с каждым движением вперёд с силой сжимала их, впиваясь в крепкие мышцы ногтями.

Стоны графа наполнили комнату. Испанка улыбалась, ощущая, как вздрагивает в нетерпении горячая плоть. Дорсет пытался управлять её движениями, желая глубже погрузиться в дарящий невероятное наслаждение рот, и красавица отвечала его ожиданиям, при этом то посасывая, то покусывая головку.