Эксперимент, о котором поведал Эдмонд Уэллс, повергает всех нас в задумчивость. Получается, каким путем ни двинуться, все наши усилия будут тщетными, такова уж природа всех живых существ. Они всегда распределяют между собой одни и те же роли: эксплуататоров, эксплуатируемых, автономных агентов, страдальцев – козлов отпущения.

Гермес висит перед нами в воздухе, взмахивая время от времени своими позолоченными крылышками, и вещает в тон нашим унылым мыслям:

– Человек, подобно крысе, – животное территориальное и иерархическое. «Территория» и «иерархия» – вот две фундаментальные мотивировки, без которых нельзя понять никакое человеческое сообщество.

Пометить свой охотничий ареал, помочиться в четырех углах своей зоны размножения, занять место между высшим и низшим – вот принципы поведения, гарантирующие уверенность и спокойствие.

Сколько бы ни звучало речей для очистки совести – о любви к свободе, о нежелании подчиняться, – история учит, что все обстоит в точности наоборот. Люди любят быть невольниками и охотно поклоняются своему вождю. И чем страшнее их вожди, тем больше они чувствуют себя в безопасности.

Бог странствий и воров обреченно машет рукой.

– А как же автономные агенты? – не сдается Жорж Мельес.

– Вы о немногих несчастных, цепляющихся за свои принципы? Верно, попадаются и такие. Но им дорого обходится их свобода. Они много вкалывают, в поте лица добывают свой хлеб, сопротивляются грабежу. У них фазовое несовпадение с остальным населением, состоящим из доминирующих и доминируемых, поэтому они обречены на одиночество и на отчаяние. Нужна героическая готовность терпеть одиночество, только тогда можно чувствовать себя свободным.

Гермес опять пытается скрыть свое разочарование улыбкой.

– Кому, как не вам, Жорж Мельес, знать, чего стоит участь одинокого всадника. Вы разорились, придумывая трюки и спецэффекты. Вам пришлось продать ваш кинозал, от огорчения вы сожгли ваши драгоценные кинопленки.

Мельес тронут тем, что не он один помнит те скорбные времена. Он кусает губы. Камилла Клодель дружески кладет руку ему на плечо, она тоже уничтожила свои творения, столкнувшись с полным непониманием.

– А козлы отпущения? Они на что? – спрашивает Мата Хари.

– Это ключ к общественному равновесию. Назначение искупительной жертвы. Козел отпущения обеспечивает алиби для всех официальных злоупотреблений. Убьет вождь, украдет, допустит несправедливость – тут же для спокойствия изобретает козла отпущения и бросает его на растерзание толпе… Вы сами в курсе, мадам, вы побывали таким козлом отпущения для отвода глаз при сговоре двух шпионских сетей. Козел отпущения – средство психологической разрядки. Прудон хорошо это понял, принося в жертву невиновных для сплочения масс. В вашей последней жизни вы хотели управлять людьми как неразумными стадами, верно, Прудон? Для того, чей девиз «ни Бога, ни господина», это по меньшей мере парадоксально.

Анархист не согласен, он вскакивает и пускается в спор:

– Важно образовывать людей, чтобы научить их свободе!

– Методом насилия? Вплоть до массового истребления?

Прудон несколько сбит с толку, но не готов отказаться от своих убеждений.

– Если людей приходится принуждать к свободе, что ж, жаль, но я буду их заставлять. Если им потребуются хозяева, чтобы учить их обходиться без хозяев, то найду и таких.

– А если им понадобятся боги, что научили бы их обходиться без богов? – ласково спрашивает Гермес. – Я пленен вашей позицией, Прудон! Вы первый анархист – изобретатель авторитета!

Теоретик нигилизма в растерянности садится. Попробуй переспорь настолько опытного учителя, исходившего столько дорог!

– В прошлом частенько звучало выражение, принятое не у анархистов, а у других экстремистов, – «диктатура пролетариата». Сколько парадоксов всего в двух словах – диктатура пролетариата…

– Что в них смешного? – хмурится Мари Кюри, в свое время поддерживавшая коммунистическую партию и теперь встрепенувшаяся от слов, некогда гремевших на митингах.

– Хотите синоним? Как вам «тирания эксплуатируемых»? Как сказал один из ваших юмористов с «Земли‐1», капитализм – это эксплуатация человека человеком, а коммунизм… наоборот. На случай, если вы запамятовали, дорогая Мари Кюри, напомню вам про германо-советский пакт. Тогда люди верили, что противоположность коммунизму – нацизм. И вдруг – бац! Гитлер и Сталин жмут друг другу руку. Вот что значит попасть в ловушку этикеток. Но нам, богам, она не грозит, для нас кровавый диктатор – это диктатор, каким бы знаменем он ни прикрывался, черным, красным или зеленым. Патрули с дубинками, брошенные в тюрьмы интеллектуалы – верные признаки, стыдно их не узнавать.

Меня мучает другой вопрос:

– Выходит, все наши люди так и застрянут в тех же ролях, что и в обществе крыс?

– Не обязательно, – отвечает Гермес, – хотя их естественная склонность – поступать по-крысиному. Их завораживает насилие, успокаивает иерархия. Ответственность вызывает у них беспокойство, и они облегченно переводят дух, когда вожак освобождает их от нее. Все ваши усилия отучить их от этих наклонностей рискуют кончиться провалом, потому что идут вразрез с их натурой.

Учитель странствий и краж наклоняется вместе с нами к тяжелой сфере «Земли‐18» и накрывает ее чехлом, скрывая от наших глаз дальнейшие приключения наших народов.

– Пока что на этой планете нет ни наций, ни королевств, ни границ. Есть только охотничьи угодья, исчерпав которые население движется дальше. Вторжения и альянсы способствуют распространению технологий. И не забывайте, чем меньше территория, тем выше агрессивность.

В следующей партии игры Y подумайте о строительстве столицы и о развитии оттуда.

Атлас забирает свою ношу и взваливает ее себе на спину с таким кряхтением, что становится ясно, что он думает о долге внука перед дедом.

Прискакавшие кентавры уволакивают проигравших, которые в этот раз проявляют безмолвную покорность.

– Детство цивилизации, – говорит в заключение наш преподаватель, – это все равно, что детство человека. Тогда все и определяется. В дальнейшем народы и люди будут воспроизводить те же самые реакции на новизну, и будет нелегко их изменить.