В восемь вечера ужин.

Блюда меняются параллельно с нашими экспериментами. Тонкие ломтики карпаччо – уже не рыбные, а мясные. Смертным я такого никогда не ел, у меня врожденное отвращение к вкусу крови. А тут пожираю сырую козлятину, жирафятину, мясо бегемота, даже орла. Язык осваивает протеины, не искаженные кулинарной обработкой. Ни тебе варки, ни соусов. Цапля горьковата, фазан жирноват, волокна буйволятины застревают в зубах, ежик горчит, чайка пованивает. Я не рискую отведать разве что слизней, змею, пауков и летучую мышь.

Сначала мы помалкиваем, уткнулись в свои тарелки. К жирафу я приступаю не раз и в конце концов делаю вывод, что это мясо съедобное, даже оставляет некоторое лакричное послевкусие. После яиц, соли, водорослей и рыбы моя палитра вкусов изрядно расширилась.

На полный желудок развязываются языки. Сначала звучат взаимные обвинения в намерении продвинуть своих зверей в ущерб соседским, а потом всех охватывает беспокойство. О какой такой «игре Y» твердят боги-учителя, особенно Арес?

– После соревнования на лучшее животное последует, без сомнения, соревнование на лучшее «человечье стадо», как выразился сам Арес, – пророчит Эдмонд Уэллс и напоминает, что по всей логике следующий уровень эволюции, номер 4, – это человек.

– Берем обезьян и ставим их стоймя, чтобы освободить руки – пусть изобретают орудия труда? – спрашивает Гюстав Эйфель.

– Научим их охотиться? – дополняет Мэрилин.

– И опустим им голосовые связки, чтобы овладевали речью, – мечтает Фредди.

Всем не терпится схватить абсолютную игрушку, homo sapiens sapiens.

– Человеческими руками я воздвигну монументы, – говорит Гюстав Эйфель.

– Будь у меня люди, я бы ставил спектакли, – говорит Жорж Мельес.

– А я – балеты, – сладко жмурится Мата Хари.

– У меня бы они запели, – размечталась Эдит Пиаф.

Мы спешим заняться подобными нам, божественным образом оснастить их мозгами, умеющими думать, говорящими ртами, умелыми руками.

– Я научу их жить без богов и без господ, – обещает Прудон.

– Я научу их любви, – шепчет Мэрилин. – Настоящей, искренней, без обмана. Мои люди не будут терять время на интрижки, у них будет умение с ходу узнавать родственную душу.

С ней не согласна Мата Хари.

– Зачем? Один-единственный партнер за всю жизнь – какое унылое самоограничение! Кажется, на Земле ты и я много экспериментировали, да, не без душевных увечий, зато раз от раза становясь душевно богаче.

Мэрилин гнет свое:

– Если бы я познакомилась с Фредди в юности, а не ждала встречи с ним в раю, то, уверена, больше никого не искала бы.

Эдмонд Уэллс задумчив.

– Я создам людей, умеющих понимать друг друга. Изобрету язык без недоразумений и двусмысленностей. Все силы я посвятил бы взаимопониманию и продуктивному общению.

– А мои, – подхватывает Фредди, – постоянно буду юморить. Кто-нибудь с утра пораньше запускает шутку, которая весь день забавляет остальных. Смех – дорога моих людей к духовности.

– А ты, Мишель?

Удар гонга не дает мне ответить, но я знаю, что моей главной задачей будет понять себя самого, наблюдая за своими людьми. Я бы провел эксперименты с их реакцией на самые загадочные обстоятельства моей собственной жизни.

Нас уже окружают кентавры со своими барабанами, не давая нам расслышать друг друга. Звучат и другие инструменты: костяные флейты, гитары с резонаторными ящиками из панцирей броненосцев, юные богини играют на арфах со струнами из кошачьих кишок.

Что-то я побаиваюсь следующей своей ипостаси – бога людей. Окажусь ли я на высоте своей задачи? Когда я влачил жизнь смертного, невеста, уходя от меня, подарила мне японское карликовое дерево с открыточкой, на которой написала: «Обо мне ты не смог позаботиться, может, позаботишься об этом деревце?» Я принял вызов: купал свой бонсай, сдабривал специальными лосьонами, кормил удобрениями, опрыскивал его хиреющие листики. Но, как я ни изгалялся, он чах на глазах. Спасти нехитрое растение – и то не смог.

С миром животных мне везло не больше. Раньше, в моем детстве, все рыбки-гуппи у меня в аквариуме без промедления всплывали кверху брюхом, их быстро поедали соплеменницы – и тоже дохли. В память врезались головастики из канавы вблизи деревенского дома бабушки с дедушкой. Я запустил их в банку из-под варенья, чтобы наблюдать, как они вырастут и станут лягушками, но стоило мне отлучиться на несколько дней на экскурсию с двоюродными братьями, как вода испарилась, а мои головастики испустили дух и иссохли.

Как-то раз я завел хомячков, для начала – двухмесячных самца и самочку. Самочка за считаные дни разродилась дюжиной малышей и половину из них сожрала. Все оставшиеся, братья и сестры, сыновья и мать, дочери и отец, принялись спариваться. Через несколько недель в клетке теснилось уже три десятка хомяков, резвясь и закусывая друг дружкой, так что я уже не смел к ним заглядывать от стыда за то, что сотворил этакий мир.

На 12 лет мать подарила мне кота, но и его я не смог осчастливить. Котенком он истерически носился по всему дому и обожал мочиться мне на подушку. Сколько я ни стирал наволочку при высокой температуре, стойкий запах никуда не девался. Котенок отвергал мои ласки и больше всего любил улечься на клавиатуру моего компьютера, мешая мне работать. Потом он присмирел, обленился, стал толстеть и только и делал, что смотрел телевизор. Когда он умер от рекордного уровня холестерина, ветеринар упрекнул меня за то, что я не играл с беднягой и перекармливал его.

Был ли я позднее хорошим отцом для своих детей? Был ли хорошим ангелом для своих смертных?

До чего же это тяжкий груз – ответственность за тех, кто от вас зависит! В общем, я не уверен, что доволен своим божественным статусом.